Е.И.Филатов

Моя туристская биография

  "Им овладело беспокойство
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест)."
                А. С. Пушкин

"Охота пуще неволи" (Пословица)

Две мысли меня сопровождали по всей этой ретроспективе. Обе они, конечно, не новые, но в том и прелесть жизни, что каждый переживает одни и те же события заново, и заново удивляется восхитительно нелогичному устройству нашего лучшего из миров. Начать с того, что не люблю я путешествовать. Не люблю я нервную сутолоку вокзалов, толпу, тесноту вагонов. Маюсь от духоты и малоподвижности в поездах и автобусах. Я - робкий, неуверенный в себе человек, мечтатель из "Белых ночей" Достоевского. Меня держит в постоянном страхе вечная неопределенность походных будней: "куда идем, куда бредем и где сегодня мы палатку разобьем?". Так зачем я, уже в почтенном возрасте, раз за разом снова пускаюсь в эти бесконечные авантюры? Бросаю туда с таким трудом накопленные деньги, вношу напряженность в семью, снова и снова мучаю свой потрепанный организм перегрузками и недосыпом?

Это мысль - вопрос. У Пушкина начинается с ответа. С "охоты" к перемене мест. Эта страсть как любовь. Люди мучаются от любви, стреляются и бросаются в прорубь, но кто же на нее жалуется, проклятую? Можно придумывать себе всякие изысканные развлечения, наполнить жизнь высоким содержанием, и все при этом ревниво сравниваешь - а как у соседа, не хуже ли моя жизнь, чем у других, не надо ли завести второй автомобиль или купить абонемент в монастырские концерты. Но вот поднимается из глубины души всегда жившая там тихонько "охота", медленно, как приливная волна - все выше, все спокойнее. И пропадают вопросы, и пусть все они живут, как хотят, а мне нужно только одно, только вот это. Так зовет дорога. Не из дальних далей, а изнутри, из генетической памяти. Я помню этот зов с самых ранних лет. Мальчишке, мне всегда хотелось посмотреть, что там, за поворотом дороги, и за следующим и еще ... В молодые годы было лучшим отдыхом и удовольствием уехать за город и просто идти весь день куда глаза глядят, ноги несли сами, на сердце радость и покой.

В туризм меня привела жена, тогда еще будущая. Удивительно сейчас, но это была именно велосипедная поездка на озеро Глухое в Марийской республике в мае 1959 года. Мне было девятнадцать. С тех пор Марийская, Глухое, берега Илети - стали родным домом. Той же зимой - первый настоящий поход, единичка по Южному Уралу. Морозы за сорок, студенческий голодный паек, безбилетные поезда. А летом уже в почетной должности завхоза - на Тянь-Шань. Это были первоначальные годы спортивного туризма. Мы не были первыми - перед нами были гиганты, они открыли идею, прошли первые маршруты, но земли-то были еще нехоженые. Имя "Тянь-Шань" до сих пор звучит во мне сказочным зовом. Мы тащили упирающих ишаков волоком через снежный перевал и пили кумыс в киргизских юртах на Сон-Куле. Оренбург, Аральск, Ташкент, Фрунзе, Исык-Куль. Я впервые ощутил тогда масштаб нашей Земли. Наш суровый инструктор - маленькая девчушка - учила меня протяженности пространства. В качестве приданного она принесла мне ни много ни мало - Среднюю Азию.

Мы были с ней там еще множество раз в шестидесятых и семидесятых. Сплавлялись на байдарке по бешенному Зеравшану в феврале шестьдесят второго, предварительно перетащив байдарки через закрытый снегом горный хребет. Вдвоем перевалили с севера в Алайскую долину в конце апреля. Кто знает горы, тот понимает, что это была за авантюра: наверху туман, снег пополам с дождем, "идут лавины одна за одной". Тем же перевалом ходили через несколько лет в спокойном августе и не могли понять, где ухитрились проползти в тот весенний беспредел.

Позже, уже на рубеже восьмидесятых были три памирских похода. Мы не били рекордов, не траверсировали пик Коммунизма, высота наших маршрутов едва превышала пять километров и вообще официально, для получения пропусков в погранзону, мы оформляли наши походы как единички. Но Памир даже с автомобильного Памирского тракта производит неизгладимое впечатление. Что уж говорить о потусторонне молчащем Сарезском озере или черной долине Бартанга. Горы не подавляют, они успокаивают и завораживают. Чувствуешь себя живой частицей огромного мира.

Студентом же успел сходить на Алтай, по местам горно-таежным, с верховьев Башкауса на Телецкое озеро. И через шесть лет вернулся немного западнее, впервые ехал по горам верхом на лошади - тоже незабываемое впечатление.

Хотелось мне добраться до восточного края нашего континента, до океана. Завидовал товарищам, которые там были, ходили по Приморью, по Камчатке. Но сам дальше Байкала не попал. А по Байкалу успел проплыть на пароходе "Комсомолец". Пароход привезли с Балтики в начале века по железной дороге, и когда собрали на месте, он стал немного короче и смотрелся странновато: высокобортный коротышка. Нас, безбилетных пассажиров очень выручала высоченная дымовая труба. Плыли три дня на верхней палубе под ветром и дождем и о толстой и теплой трубе остались самые теплые воспоминания. И еще о том, как пели. Наши девчонки прекрасно пели, начиная с Чайковского и кончая восхитительной самодельной белибердой. Команда знала, конечно, что мы без билетов, но относилась к нам снисходительно и с симпатией. Удивительно, как глубоко в бездну уходит луч прожектора сквозь кристально прозрачную Байкальскую воду.

Так Байкальским хребтом и закончилась моя экспансия на восток. Зато на запад я добрался, в конце концов, до океана. Но это не сразу. Сначала был север, поселок Рудничный у норвежской границы, Хибины, Белое море. Вспомнив про Белое море, я вспомнил и про Аральское, куда ездили в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году якобы снимать любительский фильм. Странное сочетание барханов, солончаков, змей и синих волн. Тогда это было еще полноценное море. Мы пересекали его на сейнере трое суток и все это время, как в океане, на горизонте была только вода. Однако к бетонным причалам Муйнакского рыбпорта уже и тогда пришлось с километр идти пешком по обнажившемуся песчаному дну. Мелело море. Еще мы застали тогда холеру в Кунграде и землетрясение в Ташкенте. Раскладушки во дворах городских домов, квадраты рухнувших старых кварталов, раскатанные танками под нуль.

А к Белому морю я подступался трижды. Сначала в тысяча девятьсот шестьдесят первом, в ту теплую зиму, когда деньги меняли с больших на маленькие, мы прошли вдоль невысокого горного кряжа с романтическим названием "Ветреный пояс". Ветров не помню. Помню тяжеленный рюкзак и липкий снег, в который широкие лыжи проваливались по колено. Помню ели настолько забитые снегом, что из белых конусов торчали только кончики веток. Короткий свет, недосып, постоянное чувство голода. И только дома, оформляя отчет, я осознал, что мы прошли всего в десятке километров от берегов Белого моря. Как же я жалел тогда, что не сделали крюк и не посмотрели на новое для меня море да еще зимой! Позже, летом семидесятого, возвращаясь с Хибин, я сделал попытку поехать на Соловки. И опять не удачно. Но от судьбы не уйдешь.

Белое море подарил мне Саня Вагин. Началось с хождения по Волге на его маленьком швертботе "Мева", после чего весь зимний рейс к Антарктиде на экспедиционном теплоходе Саня шил паруса, а следующим летом мы отправились в плавание под этими парусами по островам Онежского залива. И еще не раз туда возвращались. Приезжали к Саниному другу старому помору светлой памяти Василию Григорьевичу Легкому. Он давал нам третьего срока деревянную лодку и любой из висящих вдоль стенки сарая старых "Ветерков". А то и сам шел с нами в промысловую избу на Мягострове. Там кажется, что не только весь ритм жизни, распорядок дневных занятий, но даже сердечный пульс начинает пристраиваться к неспешной самодовлеющей смене приливов и отливов, когда море уходит так далеко, что можно идти пешком на недавние острова и поставленная час назад на якорь лодка бессильно лежит боком на камнях. А белые ночи! А чисто вымытые волнами граниты берегов! А тьма черники, брусники, морошки!

Были, конечно, и практически ежегодные семейные сплавы по Марийским речкам и дальше: по Лобани, Кельмези, Медведице, Белой, верховьям Вятки и Камы (правда, внук в свои восемь лет плавал по Большой Кокшаге уже пять раз, а я только два). Я с благодарностью вспоминаю наш самодельный катамаран - сколько счастливых дней нам доставил! На нем мы прошли один из самых радостных походов в 1980 году по реке Умбе на Кольском полуострове. Очень уж все удачно для нас тогда складывалось: и погода и ветры и транспорт на подъездах. Даже свирепая мошка на Толиоке вспоминается как веселое приключение.

Последним горным походом был Кавказский в тысяча девятьсот девяностом. Нам с другом исполнилось сто на двоих. Почти все Азиатские горные походы я прошел с ним вместе, и было уже традицией порассуждать после тяжелого дневного перехода о том, что вот как уж постареем и силы будут не те, то поедем на Кавказ. Вот и поехали. Вернее, полетели самолетом, пожилые профессор и доцент, с комфортом: после обеда вышли из дому с рюкзаками и ледорубами, а на следующее утро уже варили кофе на примусе под ледником ввиду Белолакаи. Прекрасен Кавказ. Жаль, что мы так долго откладывали этот визит, жаль, что мало прошли.

Вот такая была предыстория моих вело походов по Европе. А проехать по городкам уютного Старого Континента на велосипеде мечталось мне еще с детства. Но при Советском союзе было это не более чем фантазией. Ездили, правда, мои знакомые по обмену в Восточную Германию, но на такие оргподвиги я, конечно, не способен. Да и не того хотелось, не согласованного в ста инстанциях группового мероприятия, а спонтанного путешествия в одиночестве или вдвоем с другом. С перестройкой все стало реальней: граница не такой неприступной, как раньше, деньги - можно заработать. Но все равно не решился бы я на эту авантюру, если бы не Сережа Кузнецов, мастер спорта и один из организаторов Казанского велотуризма. Он принес мне отчеты волгоградца Павла Протопопова о его недавних совсем поездках на велосипеде через всю Западную Европу. Значит, все это было! Реально и совсем недавно! Вот тут я загорелся всерьез. Я понял, что - сейчас, или никогда. Я сносно говорю по-английски, у меня есть походный опыт, у меня есть еще шесть лет до пенсии- так вперед!

Первая поездка, самая напряженная и яркая, была в тысяча девятьсот девяносто пятом. Мы с сыном, свежеиспеченным аспирантом физфака КГУ, летели самолетом до Франкфурта на Майне, откуда ехали своим ходом в Париж. Три дня катались на велосипедах по улицам Великого города от одного знаменитого места к другому. Во Франкфурт вернулись более северным маршрутом через Реймс и Люксембург.

На следующий год вдвоем с товарищем накрутили больше тысячи километров по Германии и кончили в Праге. В тысяча девятьсот девяносто седьмом уже все бывшие участники вместе проехали от Мюнхена вокруг Швейцарии до французского Альбертвиля и вернулись в Мюнхен через Страсбург и Баден-Баден.

И, наконец, в двухтысячном году с другим товарищем проехали мы на велосипедах две тысячи километров по Франции, сделав круг от Парижа через центр страны к Атлантическому побережью и затем на север к Ла-Маншу.

Лето 2001 года не обещает новых маршрутов. Денег нет, да и дел домашних полно накопилось. Но все же собрал я из старых деталей "новый" велосипед и жива еще во мне "охота" заглянуть за новые повороты и перевалы бесконечных дорог нашей прекрасной Земли.

Я понимаю, что мой срок уже вышел, что я пытаюсь читать лекцию разбегающимся студентам после звонка. Но вот в прошлом году дочь участвовала в экспедиции на Памир двух джентльменов и двух леди, которым в сумме было под триста лет. Англичанам горы понравились, и нынче один из них собирается взять с собой своего дедушку. Не мы считаем наши годы. Наше дело - надеяться и не сдаваться.