Содержание сборника

НЕОБЫЧНЫЕ ФОРМЫ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ
(ОБРАЗ ПИСАТЕЛЯ И СТИХОТВОРЕНИЯ ОБ А.П. ЧЕХОВЕ В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА)

Л. Е. Бушканец
(Казань)

Стихотворные обращения друг к другу художников слова - явление, широко распространенное в литературе. Чаще всего это послание поэта - поэту, одного избранного Богом - другому. В русской литературе это явление было особенно распространено в начале ХIХ века, когда в обращенных друг к другу посланиях Пушкина, Языкова, Дельвига, Батюшкова и многих других возникал сентименталистский певца любви, красоты, мечты и дружбы или романтический образ возвышенного гения. Этот образ был почти лишенным конкретных черт, общим для всех, условно получая, благодаря упоминанию в названии послания, имя "Милонова" или "Языкова".

Лишь в пушкинских обращениях к друзьям-поэтам появились автобиографические и конкретные черты. Но особенно интересным явлениям стало то, что и стихотворения, посвященные самому Пушкину, постепенно превратились из условных посланий в обсуждение его личности и творчества. Этот процесс особенно активно развернулся в стихотворениях после его смерти. При этом они были обращены не к гению с установившейся поэтической репутацией, а к человеку и поэту, только что ушедшему из жизни, а это время, когда разворачиваются наиболее острые споры вокруг любого значительного деятеля литературы. В таком контексте стихотворения Э.Перцова, В.Бенедиктова, М.Маркова включались в осмысление поэта обществом.

Демократизация литературы во второй половине ХIХ века, развитие журналистики привели к появлению того, что можно назвать "стихотворной беллетристикой" - это многочисленные публикации профессиональных и полупрофессиональных поэтов, сносно владеющих стихотворной техникой, но не оригинальных, не талантливых и потому строящих свои произведения на распространенных штампах. Эта стихотворная беллетристика живо откликалась на темы, которые предлагало ей общество (часто за отсутствием собственных тем, волнующих поэта), и потому не замедлила откликнуться на пушкинские дни 1880 и 1899 годов (многочисленные поэтические отклики на это событие собраны в сборнике В.Каллаша).

Постепенно эта разновидность литературы освоила и новую сферу - стихи о прозаиках. Появились стихотворения, посвященные И. Гончарову, Л. Толстому, но особенно много стихотворений было посвящено А. Чехову. Некоторые из них появилось при жизни, но огромное количество - как реакция на смерть писателя. В 1904-1905 гг. стихотворения памяти Чехова печатались почти во всех столичных и провинциальных газетах и журналах. В 1906 году в Петербурге под редакцией известного литературоведа Ф.Д.Батюшкова появился сборник "На памятник А.П.Чехову. Стихи и проза", инициаторами которого были "стихотворцы" (так - а не "поэты" - они названы в предисловии) А.М. Василевский и А.А.Лукьянов, "подчинившиеся всецело обаянию поэтической прозы Чехова и пожелавшие прежде всего сплести венок из стихотворений на его могилу", к ним присоединились В.Башкин и Г.Галина. В редакцию была прислана из разных концов России масса стихотворений, из которых была отобрана только часть в соответствии с названием сборника и художественным уровнем произведений. Особенно было подчеркнуто, что многие авторы "не профессиональные поэты", и это свидетельствует о массовости явления, о котором идет речь. В результате в сборник были включенные произведения более менее известных авторов того времени - А.А. Лукьянова, К. Чуковского, Вл. Ладыженского, О. Чюминой и др. - всего около 30 произведений. В 1910 году в "Чеховском юбилейном сборнике" были собраны стихотворения, появившиеся в периодической печати 17 января 1910 года, и перепечатан ряд уже известных произведений, а в 1915 году в Одессе вышел сборник А.Григорова, собравший публикации стихотворений в чеховские дни 1914 года. Всего известно более 150 стихотворений о А.П.Чехове, и это достаточно репрезентативный круг источников.

Некоторые из авторов были знакомы с писателем лично - А. Амфитеатров, Вл.Ладыженский, Т.Щепкина-Куперник. В таких случаях может появиться необычный жанр - стихотворные мемуары. Впрочем, еще В.Бенедиктов писал о Пушкине:

Веселый громкий хохот
Часто был шагов его предтечей,
Меткий ум сверкал в его рассказе,
Быстродвижные черты лица
Изменялись непрерывно, губы
В молчаньи жизненным движеньем
Обличали вечную кипучесть
Зоркой мысли...

Так и Вл.Ладыженский, поэт и беллетрист, оставивший о Чехове и статьи в книгах о русской литературе, адресованных народу, и прозаические мемуары, писал:

Порой мне кажется, с тобой я говорю,
И вижу пред собой задумчивые очи...
И кажется, звучит, как прежде, речь твоя,
Усмешка кроткая исполнена сомненья...

Это вполне мемуарная портретная зарисовка, поскольку о задумчивом взгляде Чехова и легкой усмешке как постоянных чертах его внешнего облика писали многие мемуаристы.

А вот строки поэта А. Федорова, также автора и прозаических воспоминаний:

Его я часто вспоминаю.
Вот и теперь передо мной
Стоит он, точно как живой,
Такой, каким его я так люблю и знаю:
Сухие, тонкие черты,
Волос седеющие пряди
И эта грусть в глубоком взгляде,
Сосредоточенном и полном доброты.
Больной и бесконечно милый,
Он был похож на первоцвет,
Сквозь снег, пробившийся на свет.

Ряд авторов проявил себя и как литературные критики, тогда в стихотворении воссоздаются почувствованные вдумчивым читателем элементы чеховской поэтики. Так, в стихотворении А.Амфитеатрова, поэта, писателя, журналиста, литературного критика, мемуариста отражены те моменты, из которых слагается чеховский пейзаж (во многом импрессионистический - отсюда его фрагментарность, сумеречность, настроение, создаваемое слышимой издалека музыкой) и, шире, чеховская картина мира (в которой сливаются плач ребенка, поэзия вечера и вызывающие чувство тревоги стуки сторожа):

Меркнет запад, в городе огни,
Барки спят под берегом в тени,
Лает пес, на ночь освирепев,
На реке - гармоники напев.
Детка плачет, женщина поет,
На доске чугунный сторож бьет,
Зашумел, запел кленовый сад...

А.Амфитеатров, А.Федоров - все-таки известные в свое время и неплохие поэты. Но большинство авторов - представители именно "стихотворной беллетристики", сейчас почти забытые, не знакомые с Чеховым лично. Очень часто в их произведениях используется набор штампов эпигонского романтизма, да и уровень поэтического мастерства весьма низок:

Не терпит мертвый мрак живительного света,
Застой - движения, уродство - красоты!
Жизнь гневная, как вихрь, любовью не согрета,
В движеньи роковом мнет нежные цветы!

Чем же тогда могут быть интересны эти часто наивные стихотворения? Как верно отметила О.С. Муравьева в связи со стихотворениями о Пушкине, созданными к 1880 году, массовая "стихотворная беллетристика" берет то, что лежит на поверхности, предельно обобщает и типизирует образ писателя, оставляя только то, что действительно входит в массовое сознание. Можно даже говорить о том, что стихотворения отражают "массовые" представлений о писателе в более "чистом" виде, чем профессиональная литературная критика и публицистика. Эта "требовательная" черта стихотворной беллетристики парадоксально проявилась в тех случаях, когда образ Чехова, созданный в иных жанрах каким-либо автором, не совпадал с тем, какой образ писателя создавал тот же автор, но уже как поэт. В июне 1909 года Н. Ежов опубликовал стихотворение "Талант", посвященное памяти Чехова. А в августе того же году он напечатал в "историческим вестнике" "Опыт характеристики" Чехова, в котором сказал то, что думал на самом деле - что Чехов средний писатель и плохой человек.

Вл. Ладыженский назвал А.П. Чехова в воспоминаниях "сильным человеком", а в стихотворении писал:

Свой грустный смех над пошлостью земной,
Глубокую печаль о счастии и воле,
О жизни, блещущей бессметной красотой,
С собою ты унес...

И здесь, прежде всего, возникает вопрос о том, что представляло собой массовое сознание в начале ХХ века. Историческая психология русского общества того или иного периода - пока еще малоизученная проблема, особенно когда речь идет о конце ХIХ - начале ХХ в. "Жизнь общества, духовная и эстетическая ориентация различных его слоев составляют неотъемлемую черту литературного процесса, ту невидимую часть айсберга, которая держит на поверхности видимую и определяет движение целого. Существование этой подводной части объясняет нам, почему литературный процесс нельзя свести ни к истории литературных течений, ни к судьбам отдельных писателей. Каждая эпоха обладает еще своей особой системой ценностей <...>. Эта область оказывается вне внимания исследователей не случайно: законы духовной и общественной жизни эпохи относятся к числу неписаных и их реконструкция требует существенных усилий <...>. Особенно важное значение постижение этих неписаных законов приобретает для переходных эпох, отмеченных интенсивной перестройкой системы ценностей", - пишет Ю. Борев.

Стихотворения о Чехове позволяют, с одной стороны, реконструировать многие черты психологии русской интеллигенции того времени, с другой стороны, понять причины огромной популярности Чехова. Именно в то время в России начинает складываться "чеховский миф", а процесс сакрализации его образа можно сопоставить лишь с тем, что происходило в России в связи с образом Пушкина. Такое обожествление не вызвали, несмотря на огромную славу и уважение в разных слоях русского общества, ни Толстой, с его драматическими поисками, кризисами и "уходами", ни М. Горький, постоянно попадавший на страницы скандальной политической газетной хроники. О Толстом и Горьком спорили, редкие же к началу ХХ века (по сравнению с началом творческого пути в восьмидесятые годы) негативные отзывы о Чехове терялись в атмосфере поклонения писателю.

Первое, что бросается в глаза в стихотворениях, посвященных памяти Чехова, - это чувство одиночества, ужаса бытия, тоски, страдания и отчаяния у своего современника. Эти же чувства поэты находят и у героев Чехова, таких же средних интеллигентов, как и они сами. А дальше, как и положено массовому сознанию, которое не разделяет автора и созданных им героев, совершается "метонимический перенос" - от героев к самому автору. Так получается, что Чехов "нас понял", "угадал наши страдания", "нас, слабых и безвольных, но страдающих, не презирал", но "сочувствовал нам". В результате Чехов стал "нашим" самооправданием.

Он о своей судьбе молчал,
Хотя до дна источник видел,
Страдая, жизнь не ненавидел,
Жалея всех людей, он их не презирал
(А. Федоров).

Он, верно, с нами здесь, печален, но и кроток.
Он с нами навсегда! И в каждом сером дне,
И в русских сумерках, и в летней дреме сада,
И в нежной девушке с задумчивостью взгляда,
И в скорбной женщине с надломленной душой...
В молитвенной тоске и чистой и большой,
В осеннем вечере и в музыке Шопена...
(Т. Щепкина-Куперник).

Как писали многие критики, Чехов действует на нас "как музыка", которая утешает нас, разделяя нашу тоску, а потому Чехов - "писатель-друг", а не учитель, как Толстой, или идеолог, как Достоевский:

...Что вместо всяких умных слов
Взамен критической оценки
Какой-нибудь фигуры, сценки -
Я плакать, плакать был готов
О бедном Астрове, о Соне,
О их безрадостной судьбе,
О дяде Ване... о себе...
(Л. Мунштейн)

Русская интеллигенция определяла свою эпоху как "больную". Россия больна, многие понимали, что причина этого - не недостатки отдельных чиновников, а потому не помогут и частные меры по исправлению нравов, на которые в свое время уповал Н. Гоголь в "Избранных местах из переписки с друзьями", ни индивидуальное нравственное самосовершенствование, на которое уповал Л. Толстой, ни "христианский социализм", на который уповал Ф. Достоевский. Причины и сущность "болезни" трудно было определить самим больным, но, вслед за Чеховым, интеллигенция определила ее признаки. Это и есть тоска, апатия, отчаяние, безволие, пассивность, одиночество, ощущение бессмысленности и пустоты жизни, мечтательность:

Больная родина в тоске изнемогла
И лучших дней с тревогой не ждала:
Померкнувший светильник идеала
Она зажечь в бессильи не могла.
(Зинаида Ц.)

Отсюда особенно часто встречающийся в стихотворениях характерный мотив "осыпающегося сада":

Умирают жутко, одиноко
Нежной мглой повитые мечты...
Грезится о милом, о далеком...
Осыпаются вишневые цветы.
И тяжка на сердце безнадежном
Чья-то темная, холодная рука...
Ах, контральтом горестным и нежным
Запевай, безбрежная тоска
(Л. Зилов).

Почти каждое явление существует в культуре в одно и то же время на высоком и бытовом, массовом уровне. Так, на фоне "высокого романтизма" рождается и поддерживается условиями русского быта "бытовой романтизм". Условия жизни и быта демократической интеллигенции 1880-1900-х годов формировали и поддерживали иное мироощущение, которое можно назвать "бытовым экзистенциализмом", что предвещало доминирующее значение хаоса в мироощущении человека ХХ века. Особенно ярко это проявлялось в провинции, где остро чувствовалось захолустье по сравнению с крупными городами - именно в провинции было больше всего "чехистов" и "чехисток". В этих условиях важной была проблема личного выбора, внутренней стойкости, ответственности, которую отдельные человек может взять на себе за все человечество, что единственное могут дать надежду в таких условиях жизни. Чехов был воспринят как выразитель подобного мироощущения.

Еще в прижизненной Чехову критике появилось понятие "чеховщина". Это явление прежде всего связывали с его пьесами - более двух третей стихотворений варьируют мотивы драм, упоминают их героев. Показательны даже названия: "Чайка", "В вишневом саду". "Театру Чехова", "Вишневый сад", "Мы отдохнем!". Большую роль в таком понимании чеховских пьес сыграли постановки Художественного театра, действовавшие на зрителя "гипнотически", во многом ориентированные на соответствующие запросы широкой публики и потому имевший особый успех. Одни видели в чеховщине явление, от которого нужно избавиться (Д. Мережковский, Д. Философов, З. Гиппиус), другие - заслугу Чехова, развенчавшего чеховщину, третьи - тоже заслугу Чехова, но уже воспевшего чеховщину. Чеховщина - это и есть то мироощущение, которое так ярко воплотилось в стихотворениях о Чехове. Именно то, что Чехов воплотил важные стороны массового сознания - причина чеховской не просто огромной популярности, но именно славы, когда появление Чехова на улице, по свидетельству современников, собирало толпы. Но авторы стихотворений без малейших сомнений поставили между Чеховым и чеховщиной знак равенства.

В безмерности отчаяния интеллигенции есть только одно спасение - надежда, хотя и смутная, на некое "светлое будущее". Такая беспочвенная и бездеятельная мечтательность также была приписана Чехову:

Средь цепких трав трясины зыбкой,
Где гады скользкие шипят,
Стоял он, ужасом объят,
Но с побеждающей пророческой улыбкой.
И сквозь удушливую тьму
Глядел с глубокою печалью:
Заря не осветится ль за далью?
И всем незримое открылося ему.
Средь ослепленных и безглазых
Один прозрел он горний свет
И нам оставил, как завет:
"Увидим ангелов и небеса в алмазах".
(А. Федоров).

Таким образом, величие Чехова в том, что он дал надежду на выход из этого страшного состояния, указав "на небо в алмазах". Эпоха Чехова все еще тосковала "по общей идее" (как когда-то Н.К. Михайловский сказал, что пусть уж Чехов останется поэтом тоски по общее идее, если сам не может ее дать), еще не понимая, что ХХ век принесет не просто смену всех ценностных ориентиров, но часто и отказ от них, утрату иллюзий, понимание невозможности такой общей идеи в абсурдном мире. Поэтому для растерявшегося чеховского читателя было важно, что Чехов дал не только надежду, он указал путь, который может выбрать каждый и "сотворить" в соответствии с этим свою жизнь, т.е. указал модель "жизнетворчества" для каждого в отдельности и даже страны в целом - это некое прекрасное будущее, которое придет в Россию само по себе через 200-300 лет. А пока надо терпеть, трудиться и ждать.

Уже через год после смерти Чехова его читателям показалось, что это прекрасное будущее настало. В стихотворениях 1904-1905 гг. логика массового сознания, потребовавшая сделать из Чехова героя, привела к тому, что Чехова надо было как-то соединить с революционным порывом, охватившим интеллигенцию. Свидетели революции в самом ее начале говорили о том, что порыв к свободе захватил всех настолько, что сущность происходящего, политическая борьба партий были практически не важны. Самый "уродливый" вариант на этом пути - стихотворение Скитальца, которое М. Горький, высоко оценив, поставил первым в сборнике товарищества "Знание" 1905 года, посвященном Чехову. Это произведение не выдерживает никакой критики с точки зрения своих художественных достоинств, вернее, недостатков. Горький не раз требовал от автора переработки неудачных мест, но в целом высоко отозвался о стихотворении: "Очень сильные, искренние стихи! Они теперь немного неуклюжи, я послал их ему обратно с просьбой исправить". Как Горький писал Пешковой, чтение их в Ялте на вечере сопровождалось скандалом с полицией. Скиталец сделал Чехова певцом революции, бессознательно ее предчувствовавшим и предсказавшим, а также жертвой борьбы за свободу, и образ, им созданный, ближе, скорее, к Чернышевскому в некрасовском стихотворении "Пророк":

Неумолимый рок унес его в могилу,
Болезнь тяжелая туда его свела.
Она была - в груди и всюду с ним ходила:
Вся
жизнь страны родной - болезнь его была!
/.../ И оставляя мир, он звал тебя, свобода!
Последний вздох его уже звучал тобой,
Он чувствовал, что даль таит лучи восхода,
А ночь еще сильна и давит край родной
/.../ Пусть смерть его падет на гадов дряхлой злобы,
Чьи руки черствые обагрены в крови,
Кто добивал его, а после был у гроба
И громче всех кричал о дружбе и любви
. (Скиталец)

Когда революционный пыл русской интеллигенции несколько угас, общественная атмосфера изменилась и цветы вишневого сада "облетели" окончательно, на первый план вышло абстрактное стремление к прекрасному будущему, которое, с точки зрения его читателей, призывал Чехов. Оказалось, что он был прав, считая, что нынешнему поколению русской интеллигенции не придется быть счастливым при жизни:

Он вышел в путь, когда отчизна спала глубоко мертвым сном;
Как отблеск скучной, рабской жизни, была глухая ночь кругом.
Животной силы торжество, людей с надломленной душою,
Без сил, без воли, без надежд он увидал перед собою.
Скорбя над родиной больной, он создал, с правдой беспощадной,
Рукой бессмертного творца, картины ночи непроглядной.
И голос скорбного певца осенней ночи молчаливой
Так властно к новой жизни звал - свободной, светлой и красивой

Смерть не дала ему увидеть рассвета радостных лучей;
В последний час он верил в близость прихода новых, светлых дней.
Заря близка! Луч солнца яркий спугнет унылой ночи тень...
Его отчизна не забудет, когда придет свободы день
(А. Карасевич).

М.Н. Виролайнен отмечала, что единственная возможность создания мифа в культуре нового времени - это создание культурного героя, который, во-первых, должен быть "первым", т.е. должен что-то принести людям, и во вторых, должен осуществить это своей жизнью. Чехов и стал таким мифологическим культурным героем.

Итак, что же он принес людям? Он не только в хаосе бытия обрел мечту и надежду, но и утвердил их в собственной жизни, прежде всего, вопреки испытаниям и смерти. В жизни Чехова не было гражданской казни, как у Достоевского, ссылки, как у Пушкина, анафемы, которой подвергся Л. Толстой. Поэтому "испытания" пришлось искать в травле критиков, которая якобы преследовала Чехова с самого начала его творчества (версия о "травле" во многом искажает реальную, хотя, безусловно, непростую, картину споров в критике вокруг Чехова), а также чахотке, тоже воспринятой не как реальная болезнь, а как воплощение общечеловеческих страданий. Дело еще и в том, что в переходную эпоху рубежа веков изменился идеал литератора. А. Белый писал об этом так: прежний литератор, "брошенный в вихри жизни идейной, рассеянно задушевный со всеми и каждым <...> начинал с протеста против уз деспотических, и кончал обязательным турнэ по Сибири <...>. Многих деспотично убивала светлая личность русского литератора, восседавшего на троне из всех 50 томов творений своих". Этот прежний политизированный идеал уже не устраивал общество, но и новый - символистский - стереотип "мальчишки", уже играющего в пророка, прославляющего мистические миры, не мог стать массовым. Читатель же, привыкший искать в художнике идеала для себя, переосмыслил и создал тот образ писателя, в котором нуждался, и соотнес его с Чеховым.

Так рождается миф о "пути" Чехова. Этот путь отражен во всех некрологах и кратких биографиях писателя в "чеховских" юбилейных номерах газет и журналов. Он выглядит примерно так: родился в провинциальном заштатном Таганроге, приехал в Москву, где писал юмористические рассказы, тут ему открылась пошлость жизни, и он стал болеть чужими страданиями, ради этого поехал на Сахалин и заболел смертельной болезнью, в результате чего умер, но указал нам путь (это особенно важно, т.к. миф должен иметь моделирующую функцию). Изложенная в прозе, эта краткая биография остается во многом схемой, но изложенная в поэтической форме, сразу же "проявляет" в себе черты эпической поэмы, сказания о культурном герое. Не случайно стихотворения такого характера длинные, с развитым повествовательным, описательным началом.

Так, Wega (В.М. Голиков) начал свой рассказ с картины мира, которая была до прихода героя:

В далеком скучном Таганроге
Над морем серо-голубым,
В степной глуши, где вдоль дороги
Стоят желтеющие стоги
И пыль клубится, точно дым < ...>
Родился он...

Ребенком он был "живой, беспечный //С горячей, ласковой душой", но "глядел пытливыми глазами" - "и отражались чутко в нем //Родного края впечатленья". Сначала это была красота родной земли:

Ночного ветра дуновенье,
И тихий шелест ковыля...

Затем мифологический герой глубоко почувствовал тяжесть жизни:

...А в скучном сером Таганроге
Он видел жизни серый тон,
Пустые радости, тревоги,
Заботы, дрязги, лень и сон,
Среди тупой мертвящей тины
Он видел скучные картины
Тоскливой жизни без лучей,
Смешных и сумрачных людей,
И, покидая степь родную,
Их жизни скуку вековую
Он сохранил в душе своей.
Он понял царство душ туманных,
Тоскливо спящих вечным сном,
И ряд страниц благоуханных
Он написал о них потом...

Тернистым оказался и его литературный путь, литературный мир встретил его неприветливо. Сначала он

...душой не унывал,
И смех, беспечный и лучистый,
В его твореньях не смолкал...

В конце концов его беззаботный смех стал все более мрачным, безнадежным, жизнь его стала тернистым путем страдания, которое он принял за всех своих современников:

Смеялся он, но все темнее и глуше делалось кругом
И смех его звучал бледнее
И безнадежней с каждым днем
...Душою чуткой он болел
За длинный ряд чужих страданий,
За горький жребий "Трех сестер",
Вступивших с жизнью в тяжкий спор.

В конце концов Чехов умер, оставив современникам главное - надежду:

Глухие, сумрачные годы
Его к могиле привели,
Он видел счастие вдали,
Но не дождался дней свободы...

Конечно, в отдельных стихотворениях создавался иной образ Чехова. Так, Бунин в стихотворении "Художник" (1906 г.) посвященном, несомненно, Чехову, писал:

Хрустя по серой гальке, он прошел
Покатый сад, взглянул по водоемам,
Сел на скамью... За новым белым домом
Хребет Яйлы и близок, и тяжел.
Томясь от зноя, грифельный журавль
Стоит в кусте. Опущена косица,
Нога как трость... Он говорит: "Что, птица?
Недурно бы на Волгу, в Ярославль!

Здесь все - и покатый сад, и белый дом, и журавль, и тоска по Волге - чеховское.

Само название стихотворения подсказывает, что стало предметом художественного осмысления Бунина: в чем особенности художественного восприятия мира, то, как видит жизнь именно художник. Он не называет прямо имени Чехова, в данном случае Чехов для него воплотил эталонный тип художественного сознания:

Он, улыбаясь, думает о том,
Как будут выносить его - как сизы
На жарком солнце траурные ризы,
Как желт огонь, как бел на синем дом.
С крыльца с кадилом сходит толстый поп,
Выводит хор... Журавль, пугаясь хора,
Защелкает, завьется у забора
И ну плясать и стукать клювом в гроб!
В груди першит. С шоссе несется пыль,
Горячая, особенно сухая.
Он снял пенсне и думает, перхая:
"Да-с, водевиль... Все прочее есть гиль".

Художник для Бунина тот, кто воспринимает каждое явление жизни прежде всего эстетически. Для Чехова и картина собственных похорон - тема для размышлений о переплетении смешного и грустного, о ее водевильности. Художник - чуть отстраненный созерцатель жизни, он видит даже, как становятся сизыми черные ризы на ярком солнце, как бьет в глаза белый цвет дома на фоне ярко синего неба. Для того чтобы быть настоящим художником, то есть философом и поэтом в одном лице, надо стоять как бы над жизнью. Поэтому художник обязательно - аристократ духа, с такими чертами, как - сдержанность, объективность, стремление к искренности и правдивости, душевное благородство, - это то, что поднимает Чехова над людьми, делает его трагически одиноким, непонятным для "обычных" людей, не аристократов духа. Бунинское представление об "аристократе духа" здесь очень близко к шопенгауэровскому.

Бунинское стихотворение не просто не принадлежит к числу "стихотворной беллетристики", но по своей концепции открыто противостоит ей, впрочем, оставаясь редким примером в массе стихотворений о Чехове.

Стихотворения о Чехове - не просто любопытный факт истории литературы, но важный фактор в формировании "чеховского мифа". Они демонстрируют особенно наглядно те моменты "совпадения" писателя со своим временем, с массовым читателем, раскрывают механизм формирований литературной репутации, а также помогают понять искажения, которые происходят в читательском восприятии, искажения, оказывающие влияние на интерпретации Чехова вплоть до нашего времени.

© 1995-2003 Казанский Государственный Университет