Содержание сборника

М.Н.МУРАВЬЁВ - КРИТИК О ГЕНИИ

А. Н. Пашкуров
(Казань)

Проблема Гения и в европейской и в русской эстетике вызревала в лоне более древней и широкой философской традиции - дискуссий о Возвышенном. Чрезвычайно велика в этом свете роль ломоносовского феномена в русской словесности и эстетике. Здесь налицо подчёркнуто "субъект-ное" и "субъективное" понимание проблемы. Эта линия в русском классицизме во многом оказывается определяющей, в итоге Возвышенное закрепляется как категория "...отражающая нравственную красоту человека, преодоление всего <...> обыденного <...>, борьбу человека за высокие нравственные идеалы с явлениями, подчас превосходящими его по силе и значительности" (курсивы авторские, если нет специального уточнения). Более чем примечательно, что поэт-философ М.М.Херасков, нередко балансировавший между классицизмом и новыми (пред)романтическими тенденциями, в прологе к поэме "Пётр Великий" прямо "вводит" "великий дух" Ломоносова. Знаменитый учёный и ритор сам обращается в "памятник" себе, выступая в этом новом качестве как "богоизбранный Гений".

К последней четверти столетия и в начале следующего ситуация в русской эстетической критике резко усложняется: намечается тенденция к окончательному "примирению" Разума и Чувств. Сравним в переложении трактата Ш.Баттё "Начальные правила словесности: "Если надобно представлять истину разуму, то <нужна> ясность, если же должно трогать сердце, то жар должен господствовать". В целом же для законодателей этого периода - сентименталистов "...могла быть ближе позиция не столько Бёрка, противопоставившего категории Возвышенного и Прекрасного, сколько Хоума, постепенно склонявшегося к сближению этих категорий"; "Особая роль <...> принадлежала личности Ломоносова, воплощавшей для позднейших поколений (не только сентименталистов, но и романтиков) представление о вдохновенном гении".

Соратник Карамзина критик М.Баккаревич создаёт по сути первую для России полную "формулу" феномена Гения (опять же в непосредственной связи с рецепцией фигуры Ломоносова!): "Жени есть некая зиждущая сила души, <...> животворный огонь, которым движимый человек выходит из круга <...> смертных и, подобно парящему орлу, устремляется к лучезарному храму бессмертия" (курсив - Баккаревича).

Картина суждений и концепций о Гении в русской эстетической критике будет неполнa во многих важнейших аспектах без имени ещё одного "ревнителя и почитателя" Ломоносова - Михаила Никитича Муравьёва.

М.Н.Муравьёв (1757-1807) явился во многом одним из первооткрывателей и сентиментализма и предромантизма для России и выступил в целом как самобытный философ и теоретик эстетики. Именно ему во многом было суждено соединить в своём творчестве самые разные - и прошедшие, и "сиюминутные", и грядущие - тенденции в литературе. Нравственная и художественная зрелость Муравьёва совпали с краткой, но яркой эпохой предромантизма. Создатель цельной концепции этого направления, литературовед Ф.ван Тигем отмечал, что в основе нового мировидения оказывается новое понимание природы - "естественной", "живой", окружающей человека, вследствие чего и поэзия предстаёт как "...оригинальная, искренняя, чувствительная, выражающая энтузиазм гения <...>" (комментарии - см. Разживин А.И. Чародейство красных вымыслов. Эстетика русской предромантической поэмы.- Киров, 2001.- С.14). Ярко выраженный личностный, "объективно-чувственный" "стержень" в русском предромантизме, в свете феноменологии Гения, отметил и В.А.Западов: на смену "...теории "подражания образцам" и признания единого "изящного вкуса" <...> предромантики выдвигают романтическую концепцию гениальности, вдохновения как источника поэтического творчества".

Волна увлечения феноменологией Гения живо "запечатлелась" в литературной жизни России конца XVIII столетия. Не последнюю роль здесь сыграл знаменитый "львовский кружок". Показательно суждение о "Россияде" Хераскова: "Нет genie. Повсюду явствует работа и труд". Позже Державин уже прямо будет культивировать "наитие гения", "спечаток творческого духа". Очень характерно и державинское размышление о древней еврейской поэзии: "от вдохновения происходят бурные порывы, пламенные восторги, высокие Божественные мысли <...> от Духа Божия, под струнами венценосного иудейского лирика <...> , двигалась земля, преклонялось небо пред лицом Вседержителя". Заметим: ещё в 1753 году один из теоретиков европейского предромантизма Р.Лоут прямо провозгласил Священное Писание высочайшим образчиком лирики, напечатлением гениальности, и настойчиво называл "торжественные и возвышенные" творения Моисея, Давида и Исайи "одами".

Какою же виделась проблема Гения М.Н.Муравьёву?

"Муравьёв - первый русский писатель, который сумел после долгих блужданий понять, что у каждого человека "особливые, несходные" не только черты лица, но и души, и признать право поэта не только на "собственные выражения" и собственный слог, но и "особливое видение мира"". Именно он в русской эстетике и литературной критике "...устанавливает единство эстетического и этического идеалов".

Новаторскому первенствованию Муравьёва в целом ряде сфер литературы и критики способствовал уникальный дар синтеза разнообразных тенденций, их предузнавания, со смелым "перешагиванием" прежних границ. Р.Нойхойзер не случайно подчёркивает, что мировоззрение Муравьёва выражает "...психологическую и философскую рефлексию в системе соответствия между природой, эмоциональной реакцией личности и метафизической концепцией существования. <...> личность рассматривается как динамический процесс, составляющий единое целое в постоянном кипении жизни и природы. Это было концептуальной предпосылкой, которая явно переходила границы классицистической системы". Соединение в эстетической системе Муравьёва "разнонаправленных" напластований традиции отмечает и Г.Роте. О поэтике Муравьёва делается вывод как о промежуточной меж классицизмом и новыми "чувствительно-психологическими" веяниями и "пропагандирующей соединение эстетики и морали". (Интересное раскрытие философско-стилистического аспекта "Гениософии" у Муравьёва).

Как целостное Муравьёв рассматривает проблему Гения в теоретических набросках, в специальных "разсуждениях", в письмах, в записях камерного дневникового характера и в ряде программных стихотворений.

В 1774 году он ещё во многом находится под обаянием философии Просвещения. Не случайно и славного российского пиита - Ломоносова в своём "Похвальном слове Михайле Васильевичу Ломоносову..." он возносит на "пьедестал Гения", исходя пока ещё из общерационалистической тезы о внесословной ценности человека: "...посвящая бдения свои труду и прилежанию", "...не рода славою приобрел он себе честь и имя, но наукою и знанием". Однако Муравьёв стремительно переориентирует присущий классицистскому жанру "Разсуждений" рационалистический тон на "высокий субъективизм" литературной критики эры Чувствительности: "...я истинный истолкователь сердечных моих ощущений...".

В разворачивающейся дальше программе, бесспорно, к "чистому" сентиментализму подключается и ряд акцентов, показательных для становящегося романтизма. Таков культ само-погруженья творца-Гения в себя: "...блажен тот, кто может быть похвалою самого себя <...>, как мрамор, который не принимает другой какой краски и заемлет от себя самого блеск и сияние...". В этой новой огранке преподносит Муравьёв и знаменитый Лирический Восторг Ломоносова: "Возми его оды, где бурный дух его носился в облаках: там всякое слово есть новый гром <...>, он прелетает воздушные страны <...> , восходит на Олимп и влечет за собой внимающих". Вершина провозглашенной Гению славы уже истинно романтическая: "...<всюду> усматривались великие его намерения, проницание божественного ума...". Ближе к завершению вновь загорится лучик, знаменующий эстетику романтизма: Муравьёв напишет о Молчании Восторга: "средь пространнейшего поля", "средь плодоноснейшей материи" - "нет довольных слов к изъяснению ея <...>, я <...> недостаточествую и немею" (интересно, что исследователей пришли уже и к мысли о предромантических тенденциях в творчестве ... Ломоносова). И всё же у Муравьёва перед нами пока ещё скорее - своеобразный "романтический рационализм" (Ю.В.Стенник новый "поворот" придал в этой связи проблеме "неоклассицизма" в русской мысли начала XIX века; Л.И.Кулакова отметила очевидное влияние Муравьёва на преподавателя Лицея, учителя Пушкина - Н.Ф.Кошанского, автора классических неоклассицистских "поэтик").

Своего рода - "романтический классицизм" юного Муравьёва в "Похвальном слове..." становится очевидным, когда ритор возвращается в мир "нравственно-просветительский": Ломоносов в его глазах - "...не один <...> мудрец и мира гражданин, но честной человек, сын отечества, ревнитель добрых дел, рачитель общественного блага...". Словом, "...в творчестве Муравьёва впервые в русской литературе и критике тема назначения Поэта <...> поставлена наиболее остро, и решение её, безусловно, вышло за рамки литературного времени...". Комментировал просветительское кредо Муравьёва и Н.Жинкин: "Писателю недостаточно обладать только поэтическим даром: он должен <...> высоко держать знамя культуры и доброй нравственности".

Но: вернёмся к рецепции Муравьёвым Ломоносова. Муравьёв, лирик по самой природе своего дарования, и классическую феноменологию Возвышенного "переобращает" в предромантическое светлое Упование: "...от восток до запад солнца вижу я простирающиеся огненные бразды и прелетающие в единое мгновение пространство воздухов. <...> Я слышу безсмертнаго Ломоносова гласящего <...> : внемлите все пределы света, и ведайте, что может Бог" (курсив - М.Н.Муравьёва).

"Испытанная" Муравьёвым на разных "камертонах" проблема Гения далее могла разворачиваться путём либо философской объективизации, либо высокого личностного субъективизма. В первом случае молодой автор возвращался к классицистским риторическим "Разсуждениям", во втором - использовал возможность литературно "овысокотворить" носящие камерный характер дневниковые записи и наброски.

В 1783 году увидело свет муравьёвское "Разсуждение о различии слогов: высокаго, великолепнаго, величественнаго, громкаго и надутаго". Предмет на первый взгляд сугубо узко-риторический автор снова искусно переводит "на слог" новой эстетики. Касается это и интересующей нас феноменологии Гения.

Мастер слова, убеждён Муравьёв, непреложно попадает в высокую зависимость от Высшего Божественного начала: "Есть нечто напечатленное в душе нашей, которое и выражением нашим владеет...". И.Ю.Фоменко не случайно усматривает здесь характерную идею становящейся эстетики романтизма о свободной творческой индивидуальности художника.

Раскрываемая Муравьёвым-критиком проблема дуальна и сложна. С одной стороны, ещё в "Похвальном слове..." была "заронена" Муравьёвым мысль о внешнем божественном озарении, изливающемся на разум творца, с другой - налицо ориентация его на внутренний импульс, нравственно-психологические истоки. Не случайно, найденный в "Разсуждении..." образ - "нечто напечатленное в душе нашей" - в позднейших "Мыслях, замечаниях, отрывках" развернётся в целостную субъективно-психологическую картину: "Желаю счастия <...> возбуждать способности, изнемогающие в душе моей. Желаю счастия произвесть творение, которое внушило бы мне мое сердце". Используя искусную персонификацию, автор "Разсуждения..." далее ведёт к мысли, что в полной мере Гений может реализовать себя в "высоком слоге", которому "...единодушное признание человеков приписывает нечто важное, поражающее и священное". Исподволь Муравьёв опять-таки "ускользает" в сентиментально-предромантический мир: по его мировидению, высокие мысли и выражения "...находят некую потаенную стезю нам нравиться и возбуждают новыя воображения".

Сам Муравьёв схожую "стезю" нашёл ранее в "Дщицах для записывания" (см. публикацию в журнале Новикова "Утренний свет"). Сознательная установка на непреднамеренность и свободную исповедь напрямую сказывается здесь и в трактовке феномена Гения. "Спокойство великих писателей" питается тем, что они "...легко и без усилия производят великие мысли" а самое важное - "...имеют то таинство, чтоб изъяснять нам самим, что мы думаем". Примечательно, что на роль таких "душепровидцев" автор выводит здесь не канонизированных творцов античности, а прежде всего - писателей Европы Нового времени: Мармонтеля, Виланда и др.

Высшей ступенью, подвластной Гению, вновь оказывается, как и в картине "Похвального слова...", постижение им Всевышнего Существа, одухотворенное пафосом "проникнуть мглу сию, которою окружается подножие престола его".

Примечательны и ещё два мотива-тона, добавленные молодым критиком: мотив молчания перед всеобъемлющим сиянием Гения и тема вознесения "похищенного восторгом духа" в "святилище вкуса". Сравним: "Гений искусств уносит увенчанное изображение твое во святилище вкуса" (об А.Лосенкове); или: "Куда похищает меня <...> лёгкий и сияющий Майков? <...> . Безсмертной! Я чествую тебя священным молчанием". "Святилище вкуса" - для 1778 года ещё новонайденный образ эстетики сентиментализма. Прозвучавшая же "нота молчания" оборачивается в раннеромантический культ благодетельного Гению Уединения: "наслаждающее размышление самого себя, величественное понятие безсмертия" - вот его высшие дары. Гении "...обладают "таинством творчества", тайной возбуждения "отличных чувствований". Ближайшая и важнейшая перспектива развития в русской эстетике и критике - программа сентиментализма (лингвопоэтический и культурологический анализ "Дщиц...").

Ни на миг не упускает Муравьёв из внимания и нравственно просветительскую сторону проблемы Гения, возвращаясь к "основе основ" - Добродетели. В Гения должен быть "врождён" и дар запечатлевать "...блистательные черты, которыми живописуются любови...".

С годами в записях Муравьёва заметно ярче начинает звучать нравственно-философская сторона проблемы Гения - сравним: "Философ <...> живёт в возвышеннейшем небе и только снисходит с онаго, чтоб освещать стезю своих братий. Истинна - его страсть. Он всегда в недрах природы и в восхищениях своих видит Бога" Или: "О! Дай мне Боже! Довольно чувства, чтоб слова его <учителя>напечатлеть в сердце моем и к Тебе так как он возвышаться! Просвещаясь, становимся мы добродетельными". Знамением Гения может стать и дар облекать мир "красками небеснаго, <...>, пылающаго" (Клейст) и уникальное "дружество величественности и простоты" (Клопшток, Геснер). Итоговая для Гения панорама: "зрелище природы, зрелище себя, возвышающия к величественному зрелищу Невидимаго...".

В переписке Муравьёва интерес к проблеме Гения отметила в своё время Р.М.Лазарчук. Так, в письме автора Д.И.Хвостову во французской транскрипции появляется словопонятие "genie", соотносимое с русским "дар": "...Вы имеете дар комический, que vouz avez du genie". Сравним в письмах 1777-1778 гг. идею дара как нравственного благоволения к миру: "Представь мне человечество, которое возглашает мне, что я рожден ему помогать...".

Изучение философии Хатчесона, Шефтсбери, Геллерта позволяет Муравьёву позже добавить: "Истинное величие в силе душевной, в постоянном избрании доброго и прекрасного". Ту же ноту находит Муравьёв и у древних: Сократ, он убеждён: "...почитал более достоинства сердца нежели сияние разума".

Синтеза лирика и дидактика достигают в эпистолах Муравьёва: "Опыт о стихотворстве" (1775, 1780), "Сила Гения" (1785, <1797>).

В первой - интереснейший опыт "вплавления" в классицистскую поэтику рождающегося романтизма. "Природою <...> поставлен всем предел...", "Любите здравый смысл, пленяйтесь простотою", "Вкус должен избирать...", "Однако вымысл сей быть должен с правдой сходен", "Да мысль разит умы, как солнце наши очи" - но и: "...тайным к пению влияньем побужден", "...Гений в каждого свой выбор впечатлел", "...всё отверстно дару...", "...в своенравиях мгновенныя мечты...", "Счастливы ваши дни, коль Гением внушенны". Н.Кочеткова обратила внимание в этой связи на изменение трактовки категории Вкуса. Для писателя это - и "верное и нежное ощущение красоты в природе и искусствах" и "особливое внутреннее чувство".

Эпистола "Сила Гения" вошла в мир, созданный поэтом, благодаря ёмкой формуле: "Не может тяжкий труд и хладно размышленье Мгновенным Гения полетам подражать, И сокровенную печать, Которая его дает благоволенье, Нельзя искусству похищать".

Восторженный "анти-рационализм" здесь основывается на философии Мгновения и некоего сокровенного Таинства. Меняются и приоритеты: не Гомер или Сумароков - а "Дух Бурь во песнях Оссиана" и Юнг влекут Муравьёва. "Муравьёв - ученик Ломоносова <...>, но чувствовать он учится у Руссо, молодого Виланда, Юнга, Грея," - замечала Л.И.Кулакова.

Но поэт не собирается отрекаться от заветов нравственно- просветительских и сентименталистских: "Душевно здравие владеет дарованьем. Ах! Если дух тесним страстей обуреваньем <...> Тогда и Гений сам светильник гасит свой". Так Муравьёв "...в конечном счёте приходит к романтической теории гениальности".

Начертанный Муравьёвым в эстетической критике образ-феномен Гения столь же многопланов, как и его художественное творчество. Для писателя Гений - не только "небом избранный мессия Долга", "обречённый" "храму бессмертия и славы", не просто "искренний природный талант", силою своей улавливающий эту природу в её священной "живой естественности", и не просто "копия" с европейского "Genie". Муравьёв-критик, учитывая все эти концепции, сплавляет их со своим индивидуальным новым мировидением, продвигаясь как бы по восходящей спирали. Не случайно в классицистическом "Похвальном слове..." вспыхивает поразительнейше романтическая мысль о необходимости погружения Гения в себя и яркое кредо писателя-сентименталиста: "я истинный истолкователь сердечных моих ощущений", а в гораздо позднейших размышлениях идёт настойчивое возвращение к истокам просветительской концепции Добродетели и к "религии постижения Всевышнего Существа", что одухотворяло русскую словесность ещё с эпохи обращения русских авторов барокко и классицизма к Священным Книгам Бытия.

© 1995-2003 Казанский Государственный Университет