Содержание сборника

А. В. Быков

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ А.Л.ВОЛЫНСКИМ КРИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А.ГРИГОРЬЕВА

Известно, что Александр Блок был очень увлечён творчеством и самой личностью Аполлона Григорьева, считал его родственным себе по складу души и поэтического таланта, много сделал для возрождения интереса к нему, подготовил в 1915 г. сборник стихов, написал прекрасную вступительную статью о его жизни и личности "Судьба Аполлона Григорьева". Однако интересно, что впервые Блок основательно познакомился с поэзией Григорьева ещё в 1902 г., благодаря статье Акима Волынского в журнале "Северный вестник", старую подшивку которого Блок тогда перечитывал. И хотя тогда, в 1902 г., личность поэта оттолкнула Блока, но потом он интересовался именно личностью, и первой побудительной причиной этого интереса послужила статья А. Волынского [Кумпан и др. 1980: 56-58]. Она поразила его впечатляющей зарисовкой противоречивой личности поэта-критика, порочной стороны его жизни. Однако статья Волынского имеет и самостоятельное значение для понимания Аполлона Григорьева, она и составляет предмет данной работы.

Аким Львович Волынский (1861-1926) - один из ведущих критиков Серебряного века, сыгравший видную роль в развитии русской религиозно-философской мысли и русского символизма. Он был фактическим редактором "Северного вестника" (с 1892 и вплоть до закрытия в 1898 г.), единственного журнала, печатавшего в 90-е гг. XIX в. зарубежных и русских символистов. В своей книге "Русские критики" (1896) выдвинул новую, противоположную традиционной, концепцию развития русской критики: "впервые подвергал беспощадному анализу... священные авторитеты" [История 1995: 24] революционно-демократических критиков с позиций идеалистической философии и эстетики. Основной её целью было разоблачение несостоятельности материалистического мировоззрения и утилитарной концепции искусства, пропагандируемых ими.

Статья об Аполлоне Григорьеве входит в эту книгу и несколько выбивается за пределы главной её концепции (разоблачение утилитарной критики), она расширяет картину развития русской критики. В то же время она соответствует подспудной цели Волынского - показать, что в России настоящей (философской) критики ещё не было, несмотря на то, что о литературе писали много и по-разному.

Статья Волынского относится к 1895 г., и нельзя сказать, чтобы Григорьев был к этому времени забыт. О нём писали довольно много. Однако все статьи о Григорьеве 70-90-х гг. ХIХ в. были довольно кратки. Волынский же написал основательную статью, в которой высказал много верных и оригинальных суждений.

Следуя своим теоретическим принципам (сочетание философского, биографического, психологического и культурно-исторического подходов), Волынский первую часть статьи посвятил психологическому портрету критика. Все предыдущие воспроизведения личности Григорьева (Д.Аверкиева, Н.Н.Страхова, А.А. Фета и даже сына критика) он считает недостаточными, односторонними и предпочитает обратиться к собственным лирическим, критическим и мемуарным произведениям Григорьева. Вообще, Волынский первым после Страхова обратился к личности критика, первым высоко оценил воспоминания "Мои литературные и нравственные скитальчества" как ценное свидетельство эпохи. Волынский смог передать всю неистовость, яркость, оригинальность Григорьева как человека; открыто указал на роковую двойственность, противоречивость его жизни. Порывы высшего идеалистического одушевления сменялись бешеным разгулом, безудержностью низменных желаний.

Весьма тонко определил Волынский характер мышления, жизневосприятия критика. "Каждый жизненный факт, каждое событие : возбуждает в нём не определённый логический процесс рассуждений, а более широкое, но бесформенное умственное настроение" [Волынский 1896: 645 (далее в ссылках на данное издание указываются только номера страниц)], неопределённую тоску по идеалу, переходящую в сомнение. Неопределённые, раздвоенные мысли Григорьева отражали его мучительную душевную работу. Такой психологический тип личности критика, с опорой на впечатления, чувства, а не на разум, "может давать толчки к развитию, но не укреплять в обществе известные убеждения" [с.645]. Эта бесхарактерность, нетвёрдость позиций критика, а также разгульная жизнь при его несомненном таланте помешали ему самому "занять влиятельное положение среди литературных бойцов эпохи" [с.645], а другим относиться к нему серьёзно. "В охмелении ядовитой страстью, он никогда не мог удержаться около одного неизменного дела и метался в разные стороны с неуклюжестью расходившегося медведя" [с.647]. Григорьев то лихорадочно пишет статьи, то забывает всё на свете в вихре трактирного кутежа. В своём отношении к любви и женщинам он также раздвоен: способен и на грубый разврат, и на поэтическую, безответную любовь. "Под копотью вульгарных страстей, под рыхлым слоем беспорядочной чувственности не переставали пробиваться живые, светлые настроения. Во всём его существе, забрызганном житейской грязью, в самой его фигуре, обезображенной неряшливыми привычками, проглядывала какая-то самобытная природная красота - сочетание силы и сердечности" [с.650]. В конце своего блестящего психологического портрета этого оригинального человека Волынский отмечает характернейшую внешнюю деталь: "Руки его, с которыми он обращался крайне небрежно, замечает Страхов, были малы, нежны и красивы, как у женщины" [с.650]. Это предвосхищение метода, который он применит в исследовании романов Достоевского - вскрытие символического, внутреннего значения внешних деталей. Более того, описание характера Аполлона Григорьева предвосхищает анализ образа Дмитрия Карамазова.

В разборе критической деятельности Григорьева Волынский сочетает хронологический и проблемный подходы. Довольно подробно он описал ранний период с 1846 по 1851 гг., наиболее важной работой которого Волынский считал положительную статью критика о книге Гоголя "Выбранные места из переписки с друзьями". Григорьев порвал с авторитетом Белинского, почувствовав "тайную правду гоголевских признаний" [с.655]. Волынский увидел в статье тонкость психологического анализа, сочувствие идеалистическим стремлениям писателя. Взгляд Григорьева на Гоголя, выраженный в этой статье, очень близок Волынскому. Они оба указывали на внутреннюю связь последней книги Гоголя с его предшествующим творчеством. Григорьев одним из первых её положительно оценил, а Волынский первым признал правоту его в этом вопросе.

Говоря о следующем периоде критической деятельности Григорьева, в "Москвитянине", Волынский считает его лучшим критиком начала 50-х гг., до появления Чернышевского и Добролюбова, критический и публицистический талант которых всё-таки более значителен, несмотря на их утилитаризм.

Что же касается конкретных критических суждений Григорьева того времени, то Волынский увидел в них много ошибочного. В частности, в статье второй из цикла "Русская литература в 1851 году" критик не смог верно оценить творчество Гоголя, так как увидел у писателя примирение с действительностью. Волынский страстно накинулся на саму мысль Григорьева о необходимости примирения с жизнью, о том, что художник должен отражать гармонию между идеями жизни и её явлениями, между идеальным и материальным мирами. Это противоречило взглядам Волынского, он считал, что между этими мирами идёт непрерывная борьба. Настоящие художественные произведения своими требованиями идеала, протестом против житейской косности вносят в жизнь не гармонию, а разлад, зовут на борьбу за идеал.

В силу своего субъективного оригинального взгляда на талант Островского, Волынский не смог правильно оценить "блестящий анализ" [Виттакер 2000: 355] Григорьевым его пьес. Он считал, что Григорьев слишком высоко ставил Островского, который, по его мнению, всего лишь прекрасный изобразитель внешних этнографических особенностей жизни народа, его характера и языка. "Несмотря на природный сатирический талант", он не носил "в душе настоящего идейного огня" [с.664], не был обличителем общечеловеческих пороков с высшей, идейной точки зрения, как Гоголь. Его идеалы не выходят за пределы буржуазной, благонамеренной морали. Такой экстравагантный взгляд становится понятен, если иметь в виду, с каким высоким религиозно- идеалистическим критерием Волынский подходил к литературе. Однако он смог оценить правоту полемики Григорьева со статьёй Добролюбова "Тёмное царство", то есть согласился с тем, что "произведения Островского, кроме смелого обличения самодурства, заключают в себе целый ряд характеров и типов, которых нельзя приурочить к одной только сатирической идее" [с.663].

Наиболее высоко Волынский оценил теоретические статьи критика "О правде и искренности в искусстве" (1856) и "Критический взгляд на основы, значение и приёмы современной критики искусства" (1858). "По силе теоретической мысли и смелости отдельных определений, это - лучшие его работы и, может быть, самое замечательное из всего, что написано на эту общую тему в русской журналистике" [с.665]. Хотя в них нет логического анализа, Волынский принял их как "истинно-философские работы" [с.666], в которых вопросы эстетики в противовес всеобщему утилитаризму трактуются с идеалистической точки зрения. "Среди волнующегося тумана, который стелется над его кипучими, но беспорядочными суждениями, вдруг выступают отдельные смелые и верные афоризмы" [с.666]. Волынский подчёркивает следующие положения Григорьева, близкие ему самому: искусство играет в обществе самостоятельную, а не служебную роль; искренность художника обусловлена тем, что всё его творчество - это, прежде всего, продукт его собственной души, перерабатывающей внешние впечатления во внутренние; искусство нравственно потому, что оно есть идеальное выражение жизни, выражение вечных начал, и в то же время оно воспроизводит исторические и национальные особенности конкретной эпохи; оно судится лишь только с точки зрения вечного идеала, именно искусство призвано предугадывать будущее и обновлять жизнь.

Таким образом, теория органической критики, считал Волынский, "показала истинно литературное отношение к задачам творчества, поставив его в зависимость от вечных законов человеческого развития" [с.675-676]. Особенно ему близко отстаивание искренности, непосредственности, "несделанности" в искусстве, которое у самого Волынского служило одним из главных критериев оценки литературы. Именно неискренность, надуманность он выделял как основной недостаток стихов Мережковского, Минского, Бальмонта.

Волынский - один из немногих, кто принял оригинальную терминологию Григорьева, над которой смеялись все критики-демократы, от Добролюбова до Скабичевского, принял как органически вырастающую из его теории. Волынский понимал, что органическая критика соответствует критическому таланту Григорьева с его непосредственно-артистическим восприятием искусства. "Быть артистом в области литературной критики - это значит легко, непосредственно, непринуждённо улавливать красоту в произведениях искусства, отдаваться её обаянию, трепетать от ласкающего, играющего прикосновения её бесплотных образов. Не подлежит сомнению, что Аполлон Григорьев был артистичен именно в этом смысле слова" [с.676].

Однако Волынский не мог не заметить неприемлемые для себя мысли критика. Григорьев, по его мнению, ошибочно сводит искусство к выражению народной жизни. Глубинная правда искусства безразлична к национальным особенностям, которые есть лишь форма выражения общечеловеческих идей. Непонимание высшего единства всех народов загнало критика "на узкую тропинку, уводящую прочь от столбовой дороги прогрессирующего человечества в глушь и сумрак почвенных симпатий и провинциальных идеалов" [с.672]. Идеалист-космополит Волынский не мог принять почвенничества, идею народности как основополагающую в теории Григорьева, как главный критерий оценки литературы. В ней он увидел узость и измену настоящему идеализму и выдвигает свой критерий - философский.

По Волынскому, вследствие односторонности теории Григорьева, однобоки и его конкретные критические суждения. Наиболее яркие и смелые из них относятся к Пушкину как полному выразителю русской души. Волынский признаёт силу и страстность и одновременно верность в развитии этой мысли, но она не объясняет всего Пушкина, который привёл, как считает Волынский, русское искусство к международному признанию. Красота его произведений, неизбежно выражавшаяся в русских формах, приобрела всемирное значение. Григорьев также не разобрал творчества Пушкина ни с эстетической, ни с философской, ни с психологической точки зрения. В этом Волынский прав, например, современный исследователь Р. Виттакер пишет, что в статьях о Пушкине "мало что сказано о самом Пушкине или о его творчестве" [Виттакер 2000: 234].

Волынский не принял григорьевскую концепцию развития русской литературы как историю выражения в ней национальных типов: "хищного" (европейского) и "смирного" (русского). Она ему казалась узкой, чуждой и неинтересной. По его мнению, Григорьев превратил её "в какое-то клише, вставляемое в каждую критическую работу" [с.681].

Невысоко оценил Волынский и статьи критика о Тургеневе и Толстом. Хотя он отметил верность характеристики лирического таланта и впечатлительной личности Тургенева, но в целом он считает, что в статьях, написанных по поводу "Дворянского гнезда", Григорьев "не перестаёт повторять на разные лады уже вполне развитую, можно сказать, исчерпанную идею народности" [с.680]. В то время как Виттакер утверждает, что этот цикл статей "можно считать лучшим и наиболее полным отзывом, какой Тургенев получил при жизни" [Виттакер 2000: 247]. Говоря о толстовских статьях критика, Волынский лишь заметил, что Григорьев верно угадал у писателя "способность к бесстрашному психологическому анализу" [с.681].

Волынского раздражали демократические симпатии критика к простонародному, "смирному" типу. Предпочтение Агафьи Матвеевны Пшеницыной Ольге Ильинской, высказанное Григорьевым при разборе романа "Обломов" в статье о Тургеневе, Волынский назвал впадением в грубое мещанство. Он осудил его критическое отношение к "хищному" типу, Чацкому, к героям "искания и борьбы" [с.681]. Страстно их защищая, нападая на "инертную силу" [с.682] "смирных" людей, Волынский не учитывал изменения взглядов критика.

Вопросы, которых касалась теория Григорьева, казались ему второстепенными, он хотел видеть в критике анализ выражения в литературе общечеловеческих идей, высших, религиозно-философских начал, а в русском народе его интересовала лишь религиозность, отношение его к Богу.

В конце статьи Волынский как всегда подводит итоги, чётко разграничивая положительные и отрицательные стороны деятельности Григорьева. Несомненен его критический талант, приближающийся к Белинскому. Горячность и страстность изложения, верное артистическое чувство (вкус), непосредственно-идеалистический взгляд на искусство - всё это оценено Волынским высоко.

Однако в статьях Григорьева не было философской глубины, теория органической критики, несмотря на некоторые верные мысли об идеальной природе искусства, "не представляет серьёзной научной ценности" [с.683]. Вследствие узости теоретических взглядов критик "не оставил полной, настоящей характеристики ни одного из корифеев русской литературы" [с. 683].

В целом, в виде главного итога, Волынский утверждает, что несистематическая деятельность Аполлона Григорьева серьёзно не повлияла на развитие русской критики. Конечно, Волынский ошибся. Через двадцать лет после его статьи многие критики-модернисты будут считать Григорьева своим предшественником [Виттакер 2000: 423-424]. И не исключено, что именно Волынский открыл Григорьева для модернистов. Виттакер считает, что органическая критика "принадлежит к главным течениям традиционной русской критики" [Виттакер 2000: 427], так что в этом отношении прав оказался Розанов. Волынский сам находился под некоторым влиянием органического взгляда на литературу. Вот что пишет он, скажем, о стихах Брюсова: "Язык его соединяет в себе самые разнообразные и разнотонные словари - от старинно-торжественного, книжного до уличного, почти кабацкого - и главное, всё это не переработано в нечто органически-цельное, в нечто своё" [Волынский 1904: 435].

Главный недостаток статьи Волынского - то, что он необъективно, с совершенно неподходящим критерием, подошёл к критическим идеям Григорьева, не оценил их исторического значения, не пожелал разбираться в эволюции его взглядов. Тот же недостаток касается и всей книги "Русские критики". Критика судится с предвзятой, "теоретической" точки зрения. Но надо иметь в виду, что цель книги - полемическая. Волынский отвергает всё, что не совпадает с его представлениями о критике.

Заслугой Волынского в отношении Григорьева является то, что он в довольно большой статье просто напомнил о критике, пересказал содержание многих его работ, одним из первых красочно обрисовал оригинальную личность Григорьева без прикрас, в её двойственности, верно оценил его как талантливого критика. Статья Волынского также сыграла определённую роль в развитии русского модернизма страстным изложением идеалистического взгляда на мир и искусство. Она вернула к Григорьеву серьёзный интерес на фоне пренебрежительного отношения к нему демократической критики.

ЛИТЕРАТУРА Виттакер Р. Аполлон Григорьев - последний русский романтик.- СПб., 2000.
Волынский А.Л. Книга великого гнева.- СПб., 1904.
Волынский А.Л. Русские критики.- СПб., 1896.
Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев. - М., 2000.
История русской литературы: XX век: Серебряный век. - М.: Прогресс, Литера, 1995.
Кумпан К., Осповат А. Предшественник - современник: Блок в работе над изданием "Стихотворения" Аполлона Григорьева // Литературное обозрение.- М., 1980.- ї 10.

© 1995-2003 Казанский Государственный Университет