Публикации филологического факультета КГУ

Электронная библиотека филологического факультета

Раздел пятый. Сравнительный анализ русских тюркизмов с их эквивалентами в других славянских языках

Межъязыковые контакты в социолого-лингвистическом аспекте издавна привлекают внимание лингвистов [Виноградов 1967; Баскаков 1969; Дешериев 1966; Белодед 1972; Жлуктенко 1975; Лизанец 1976 и др.].

Проблема исследования славяно-тюркских языковых контактов, отражающих исторический процесс взаимодействия народов, в большей степени разрабатывалась в плане изучения влияния славянских языков на тюркские. Однако многовековые взаимоотношения не были односторонними: как результат этого выступают тюркские заимствования в славянских и в частности восточнославянских языках.

Несмотря на ряд работ, посвященных рассмотрению тюркизмов в русском, украинском и белорусском языках [см.: Добродомов, Романова 1979], до настоящего времени мало сделано в сравнительно-сопоставительном освещении тюркизмов в системе восточнославянских языков. Можно назвать лишь несколько статей, в которых тюркские лексические единицы характеризуются на материале русско-украинских или русско-белорусских параллелей [Козырев 1969; 1974; Супрун 1974; Журавский 1974]. А между тем, по мнению Н.К.Дмитриева [Дмитриев 1962], А.Н.Кононова [Кононов 1972], И.Г.Добродомова [Добродомов 1974], А.М.Рота [Рот 1974] и других, изучение тюркских элементов в восточнославянских языках составляет важную задачу отечественного языкознания. Как справедливо отмечает Н.А.Баскаков, "исследований, посвященных анализу тюркизмов в русском и других славянских языках, еще недостаточно, хотя для глубокого понимания процессов развития национальной культуры как славянских, так и тюркских народов эти исследования представляются весьма важными" [Баскаков 1979: 5].

Данный раздел ставит задачей проследить развитие семантических особенностей тюркизмов в восточнославянских языках на материале названий одежды. При всей важности и необходимости для Turco-Slavica различных аспектов изучения наиболее эффективным следует признать анализ по тематическим группам. Принцип тематического исследования, выдвинутый и обоснованный Ф.П.Филиным [Филин 1963: 166], позволяет установить связь между словами и обозначаемыми шли реалиями, выяснить место и роль их в лексико-семантической системе языка. Последнее при сравнительно-сопоставительном изучении может служить основой для выявления системных

72

отношений между словами и типологических особенностей каждого из языков.

Одежда как один из компонентов материальной культуры давно интересует не только этнографов, археологов, историков, но и языковедов [Миронова 1978(1): 114-116; Миронова 1978: 195-220]. Однако лингвистических исследований, касающихся рассматриваемой тематической группы на материале восточнославянских языков, немного [Вахрос 1959; Миронова 1978; Репьева 1975: 75-93; Судаков 1975: 40-42; Суперанская 1961: 59-73; Томилина 1978: 167-177], а число работ, использующих в качестве специального объекта исследования тюркизмы, - незначительно [Асланов 1968: 128-142; Здобнова 1972: 225-235; Репьева 1976: 36-42; Томилина 1975: 52-54; Федоровская 1975; Юналеева 1978: 20-25; 1979: 11-30; 1982], лишь в отдельных работах, посвященных преимущественно бытовой лексике, можно обнаружить в ряду других названий одежды слова тюркского происхождения, получившие освещение в сравнении с одним или двумя восточнославянскими языками [ИИЭС 1974: 116-122; Борисова 1974; Козырев 1970; Котков 1970 и др.].

Как показывают наблюдения, многие тюркские названия одежды встречаются не только в русском, но и в других славянских, и в частности в восточнославянских языках. Количественно и качественно они неодинаковы по языкам.

Тюркизмы - названия одежды в восточнославянских языках выступают в нескольких разновидностях: 1) присущие всем трем языкам, 2) русско-украинские, 3) русско-белорусские и 4) свойственные лишь одному из восточнославянских языков. Рассмотрим наиболее представительную разновидность - тюркизмы, так или иначе отмеченные в русском, украинском и белорусском языках.

С точки зрения сферы употребления среди них выделяются:

1) общеязыковые во всех трех языках лексемы (сарафан, шаровары, тесьма) и 2) представленные различно по языкам: а) как общеязыковые - в одном или двух языках и как диалектизмы или профессионализмы - в других (другом) - капшук или б) как междиалектные тюркизмы (очкур, каптур) и в) слова-экзотизмы (чалма, чадра).

С точки зрения характера функционирования среди анализируемых тюркизмов выделяются следующие типы: 1) во всех языках активно используемая лексема (тулуп, сарафан, тесьма и др.), 2) в одном (двух) языках - активно употребляющаяся лексема, в другом (других) - устаревшее слово, архаизм (калита, кутас и др.), 3) во всех трех языках - историзм (епанча, кафтан и др.).

Однако есть случаи, когда семантико-функциональные особенности

73

тюркизмов настолько своеобразны по языкам, что не укладываются в указанные типы и составляют особые разновидности.

Насколько можно судить по доступным нам материалам, анализируемые тюркизмы имеют наиболее раннюю фиксацию памятниками русской письменности. Исключение составляют лексемы штаны, епанча, тегиляй и кутас. Тюркизм штаны впервые в русском языке отмечается под 1595-1599 гг. [ТВОРАО, XX: 440], в старобелорусских памятниках обнаруживается под 1555 годом [Марченко 1975: 11-12]; слово епанча соответственно под 1582 и 1508 гг., тегиляй и кутас: 1582 г., 1589 г. и - 1516 г. [Журавский 1974: 90].

Общевосточнославянская тесьма (укр. тасьма, тасьма, тасьомка, белор. тасьма, тесма, рус. лит. тесьма и диал. тасьма) при общем одинаковом значении «отделка одежды» имеет отдельные расхождения. Так, в белорусских говорах Минской области тасемками называют «отделку у фартука» [Марченко 1964: 313], в украинских полесских говорах тесьма обозначает «межу между посевами в поле» (уст.) и «стежку» [Лысенко 1974: 211].

Семантическая история лексемы тесьма в русском языке связана со значениями «полоска в виде ленты» и «шнур», «шнурок». В современном русском литературном языке тесьма известна в трех значениях, сохраняя два ранних, несколько расширенных по сфере предметного распространения, и, приобретя третье, переносное: 1) узкая тканая или плетеная из нитей полоса в виде ленты, употребляемая для обшивки белья, обивки мебели, отделки платья и т.п.; 2) шнур, шнурок; 3) то, что вьется, тянется узкой длинной полосой, лентой [ССРЛЯ, XV: 400]. На Псковщине анализируемый тюркизм выступает в значении «форма полета журавлиной стаи в виде прямой линии», «вереница» [КПОС]. В русских говорах Татарстана тасёмка обозначает «фитиль» [Моисеенко: 569]. В архангельских говорах у слова тасма отмечено значение «род подпруги, за которую крепится повод одного оленя к другому» [КПОС]. По всей вероятности, это пример сохранения формы этимона и отражения тюркской структуры в первоначальный период вхождения ее в русский язык. Подтверждением может служить и семантика: почти во всех тюркских языках тасма выступает в значении «тесьма ременная», «ремешок», «ошейник». В тюркской лексической системе развитие значений шло, видимо, так: тасма «веревка» → «ремень, ремешок» → «ошейник» → «лента». На русской почве тюркизм прошел через варианты тасма//тясма//тесма//тесьма. Русские письменные памятники и словари разного периода фиксируют все указанные формы, отражающие различные хронологические срезы. Утверждение формы тесьма увязывается с общей последовательно проявляющейся для ряда тюркизмов передней огласовкой: алабуга → Елабуга, чапан → чепан, чардак → чердак,

74

чапрак → чепрак, бальчуг → бельчуг и т.п.

Примером восточнославянского междиалектного тюркизма является очкур. Однако лексема не вполне одинакова в языках как по семантической наполненности, так и сфере употребления. Очкур является общеукраинским словом; в русском языке, по всей вероятности, никогда не был в сфере литературного использования, поскольку не отмечается известными нам источниками, отражающими русскую письменность средневековья и позднейшего периода. В этом смысле он являет собой пример тюркского заимствования диалектного, регионального вхождения. Что касается ареала распространения, то он довольно значительный; кроме говоров, указанных Л.И.Максимовой: перм., архан., том., камч., мурм., сарат., куйб., урал., свердл., челяб., прииртыш., омск., новосиб., кемер., алт., краснояр., ирк., тунк. [Максимова 1975: 22], исследуемая лексема имеет место в смол., ворон., курс., брян., белгор., дон., колым., а также в русских говорах Киргизии [Шеломенцева 1971: 88], Башкирии [МРГБ] и Татарстана [КСТРГТ], т.е. отмечена в севернорусских, южнорусских и уральско-сибирских говорах, преимущественно соприкасающихся с тюркоязычным массивом. Подтверждая устный, диалектный характер проникновения, заимствование выступает в различных фонетико-акцентологических вариантах: очкýр, óчкур, ошкур, ачкур, учкор, ичкир, вочкур, вошкур.

В белорусском языке тюркизм характерен для говоров Могилевщины и Припятского Полесья. В могилевских говорах учкур – это «конец, обрывок веревки» [Бялькевич 1975: 468], в полесских учкур, ачкур означает: «шнурок, которым затягиваются штаны»; «завязки, которыми затягивается ворот сорочки» и «завязки у юбки» [Соколовская 1967: 51-52]. Общеукраинское очкур употребляется в значении «пояса» и прежде всего «мужской одежды», в украинских полесских говорах оно обозначает «вышитый узенький воротник сорочки» [Лысенко 1974: 147]. Русское областное очкур, подобно украинскому, встречается главным образом как наименование «пояса», но отличается от украинского способностью частной конкретизации значения: это и «шнурок для затягивания брюк» (колым.), и «поясной ремень» (арх., брян.), и «пеньковая веревка», «вздёржка» и «рубец, в который ее продевают» (терск.), и «пришивной пояс у мужских брюк» (кузб., том., кем.). В донских говорах, кроме общего значения «пояс», «ремень», учкур выступает как «петля» и «затянутый веревкой конец сети» [СРДГ, 3: 175].

Итак, исследуемая лексема отмечена во всех восточнославянских языках, но имеет разную степень употребительности и сферу распространения. В украинском языке она является общенародной единицей, используемой как в говорах, так и в литературной речи. Активность ее проявляется в производном, носящем нормативный характер: очкурец [ОСУМ: 473].

75

В русском и белорусском языках очкур выступает областным словом, причем, если для русского языка - это междиалектный, для белорусского - локальнодиалектный тюркизм.

В русском языке слово балахон означало «вид просторной верхней одежды прямого покроя» [ССРЛЯ, 1: 254], а в памятниках XVII в. выступало в значении «род крестьянского кафтана» [СлРЯ, 1: 68]. Особенно широкое распространение тюркизм получил на диалектной почве, где известно множество новых, форм и значений слова: балахонец и балахонщик - «мастер и торговец балахонами», балахонники - «монахи», балахонина - «шерстяная, тонкая и редкая ткань для балахонов», балахонник - «бедняк, попрошайка», балахончик - «женская кофта», балахоня - «размахай» и «человек в длиннополой и широкой одежде», балахонский - «монастырский», балахонничать - «заниматься шитьем балахонов».

В современном литературном белорусском языке балахон употребляется как «одежда из парусины или полотна свободного покроя» [ТСШ, 1: 331]. По лексикографическим данным начала нынешнего столетия, лексема выступала в значении «холщовый плащ» [Горецкий 1919: 26]. В говорах она обозначает «неумело пошитое широкое и длинное одеяние» или «больничный халат» [Сцяцко 1970: 74].

В украинском литературном языке балахоном называется «просторная длинная одежда, которая надевается поверх одежды» [Гринченко, 1: 85], в его буковинских говорах анализируемая лексема обозначает «просторное женское платье» [МСБГ: 16].

Таким образом, балахон, отмечаясь во всех восточнославянских языках как общенародное слово, однако отличается по языкам степенью распространенности, что особенно прослеживается в говорах.

Неодинаково в славянских языках представлена лексема бугай. Формально сходное слово семантически не получило полного совпадения по языкам. Все восточнославянские языки объединяют значения: «бык», «выпь» и «большой, сильный, здоровый человек». Расхождения наблюдаются как в плане различной степени метафоризации, так и комплекса значений. Больше всего отмечается различий среди значений, возникших в результате метафорического переноса. Различия касаются количественной и качественной стороны.

В метафорической семантике слова выступает межъязыковая метафора - «большой, сильный, здоровый человек». Однако в белорусских говорах этот метафорический перенос приобрел дополнительно значение неодобрительной характеристики - «большой неповоротливый человек» [ЗНС: 170]. Комплекс значений еще более отрицательной оценки прослеживается в русских диалектах. Так, в донских, куйбышевских и астраханских говорах бугай выступает в значении «праздный, ленивый человек»;

76

в воронежских, орловских и курских известен как «глупый, бестолковый человек»; в астраханских говорах бугай употребляется в значении «толстый, жирный, женолюбивый человек» [СРНГ, 3: 235-236], а в русских говорах Татарстана - вообще «плохой человек» [КСТРГТ].

Но наиболее существенное отличие в семном содержании рассматриваемой лексемы обнаруживается в русском языке, где она известна в интересующем нас значении одежды. Сема «верхнее платье на меху» у тюркизма отмечается в памятниках письменности уже XIV века [СлРЯ, 1: 343] и фиксируется до настоящего времени русскими диалектами: в вологодских говорах бугай - это «ситцевое платье» [Романовская 1970: 312], «домашнее платье женщины», «сарафан», «короткая женская одежда с отрезной спинкой и без рукавов»; в костромских говорах - это «теплая верхняя одежда вроде пальто» [СРНГ, 3: 235-236].

Отсутствие этого значения в других восточнославянских языках кажется странным. То, что не встречается эта сема в украинских и белорусских памятниках, можно объяснить малой сферой распространения самой реалии и узкой территориальной локализацией ее; сохранение значения одежды лишь в вологодских и костромских говорах - на земле Владимиро-Суздальского княжества не случайно. Фиксирующий памятник XIV в., связанный с cевером Руси, и северная диалектная зона страны, сохраняющая архаику значения, делают несколько понятным, почему анализируемое значение не отмечается в украинском и белорусском языках.

Однако в целом украинский язык отличается наибольшим числом лексико-семантического проявления тюркизма, не наблюдаемого в других восточнославянских языках. На украинской почве заимствование получило множество омонимичных образований, означающих: 1) игрушка - волчок [Никовский 1926: 51], 2) род детской игры, 3) название одного из ударов палкой в игре, 4) род фасоли [Гринченко, 1: 105], 5) комнатный цветок, 6) пристрой косы, употребляемый при косьбе высокой травы [МСБГ: 42].

Слово бурка омонимично в русском и украинском языках, совпадая в основных семантических проявлениях: в обоих языках, кроме номинации «вида одежды», оно употребляется для обозначения «коня бурой масти». Но в украинском языке известны и другие омонимичные значения: «картофель», «буря» [Гринченко, 1: 112] и «узкое отверстие... в горных породах...» [СУМ, 1: 258]. В псковских говорах русского языка бурка может обозначать «небольшую стеклянную банку»: "мама мне прислала бурку сметаны" [ПОС, 2: 218], а в рязанских говорах «пузырек газа в какой-либо жидкости» [ССРНГ: 70]. Эти значения

77

возникли, очевидно, по сходству как своеобразные виды вместилищ. В полесских украинских говорах словом бурка называют «завиток курчавых волос» и «курчавого человека» [Никончук 1968: 80].

Это случай последовательного переноса значения по внешнему сходству с материалом изготовления одежды - войлока из овечьей шерсти.

Всем восточнославянским языкам присуща сема - название одежды, которая при общей одинаковости не имеет полного качественного и количественного совпадения в предметной соотнесенности. Так, в современном русском литературном языке бурка означает «род войлочного плотного мохнатого плаща» [ССРЛЯ, 1: 698]; в липецких говорах - «короткую одежду из темной овечьей шерсти», в курских и воронежских - «дорожный парусиновый плащ с рукавами»; в псковских говорах - «пелерину» [СРНГ, 3: 288].

В белорусском языке тюркизм, хотя отмечается и в литературной сфере [БРС: 135], однако более характерен для его диалектов, где он выступает как «широкое и длинное одеяние из домотканого сукна с башлыком», которое надевается поверх кожуха», «род плаща или накидки из тонкого войлока, которым пользуются всадники на Кавказе» [ТСБМ], «длинная суконная одежда типа армяка» [НС: 59]. Наибольшее число соответствий отмечено у тюркизма в говорах Припятского Полесья: 1) «юбка из особого домотканого сукна»; 2) «зимняя шерстяная юбка»; 3) «длинная одежда из домотканого сукна, с башлыком, которую мужчины надевали поверх свитки»; 4) «деревянная самодельная пуговица» [Соколовская 1968: 283 и др.; Сакалоуска 1967: 55]. Любопытным, однако, является тот факт, что белорусские памятники дают самую раннюю фиксацию анализируемой лексемы: "...летник, камки, бурки, заставки камчатые на золоте" - 1516 г. [КИСБЯ]. Письменная датировка началом XVI в. свидетельствует о том, что в белорусском языке XV в. слово уже было в употреблении и заставляет усомниться в том, что русский тюркизм можно связывать лишь с XVII веком [СлРЯ, 1: 356].

В словаре украинского языка семидесятых годов бурка определяется как «войлочный безрукавный плащ или накидка из козьей шерсти» [СУМ, 1: 258], по лексикографическим данным начала столетия, - «род башлыка у епанчи» [Гринченко, 1: 112]. В этом же значении тюркизм отмечал Я.Ф.Головацкий у русских южных окраин, пограничных с украинцами: "Во время ненастья или вьюги надевают сверху кожуха опанчу из сероватого толстого сукна. У нее воротник стоячий, по бокам пять или шесть сборок, назади бурка (род башлыка), выложенная голубым или зеленым сукном и окаймленная красными, синими и зелеными нитями" [Головацкий 1877: 18]. В украинском

78

языке анализируемый тюркизм известен также как «казачья и пастушья войлочная короткая епанча или пошитая из меха жеребят» [Билецкий-Носенко 1966: 64].

В полесских говорах распространена явно генетически общая, но формально-семантически измененная лексема - бурки мн. «шитые валенки» [Соколовская 1968: 283; БРС: 135]. По аналогии со многими названиями парных предметов (бахилы, ичиги, кауши, коты, постолы, чакчуры, чирики, чувяки и т.п.) и этот вид обуви получил форму множественного числа. То же наблюдается и в русском употреблении, например: "У нас с матерью были одни чувяки на двоих, а когда мать наскребла денег и хотела купить стеганые бурки, то не могла на базаре снять эти чувяки, они примерзли к ногам" [Чивилихин 1978, 1: 468]. Правда, Белорусско-русский словарь: буркi ед. бурка «теплая обувь», «бурки» [БРС: 135] и Словарь русского языка: бурки ед. бурка «род сапог из тонкого войлока на кожаной подметке» [Ожегов 1977: 61] приводят и форму единственного числа как допустимую, но в качестве вокабулы дают форму бурки (мн. ч.).

Одним из древнейших тюркских заимствований в восточнославянских языках является епанча [Назаров 1958: 270]. Этот тюркизм входит в число лексем, которые из некогда имевших общенародное употребление перешли в разряд устаревших.

В ранний период слово епанча было известно в трех значениях: «род накидки, плаща, широкое длинное верхнее платье без рукавов»; «полость в санях или повозке»; «подстилка под седло поверх потника, чепрак». Два последних значения объединяет определенная общность применения. Судьба их в русском языке была одинаково непродолжительной ввиду выхода из употребления самой реалии - полости в санях и подстилки под седло. Поэтому епанча в основном была известна как «особый вид одежды». Причем первоначально это была мужская одежда типа широкого безрукавного круглого плаща; различали: дорожную, из верблюжьей шерсти или грубого сукна и нарядно-выходную, из дорогой материи, подбитую мехом. Епанча имела самую разнообразную расцветку: белую, желтую, серую, красную и т.д.; наиболее употребительным цветом был "червчатый".

Вершиной использования реалии было введение Петром I епанчи как обязательного атрибута воинского обмундирования: солдаты надевали ее поверх мундира в ненастное или холодное время [Тучков 1818: 137]. С XVIII в. начинает выступать данная лексема чаще в форме епанечка в качестве обозначения женской одежды: короткой безрукавной шубейки, накидки поверх сарафана. В конце XVIII в. епанча как вид одежды еще сохраняется, но уже приобретает конкретное назначение, приравненное плащу. В дальнейшем произошло и полное

79

вытеснение епанчи словом плащ, имевшим четко проявленную определенность номинации. Словарями XIX в. слово епанча уже дается с пометой "устаревшее"; в настоящее время оно относится к числу историзмов.

Как реалия и название епанча более всего продержалась в диалектах, где она известна в нескольких значениях: «вид одежды»; «сукно»; «крыша на четыре ската» и в составе фразеологизма нашего сукна епанча - «живет по-нашему», «живет как мы».

Общее распространение лексемы епанча: арх., олон., волог., тамб., ворон., калуж., курс., брянск., пенз., рязан., костр., вят., моcк., сверд., ульян., тул., горьк., камч., говоры Татарстана, Башкирии, т.е. в основном центральные русские говоры.

В говорах епанча как «вид одежды» различается: по материалу изготовления, покрою и по соответствию какому-либо виду одежды. По материалу встречаются: а) из штофа или узорчатой ярких цветов ткани (арх.), б) из поярковой шерсти (тул., калуж.), в) из бархата или.парчи (олон.); г) на лисьем меху (олон.), д) из холста (гов.Башкирии). По покрою: а) длинная (гов.Башкирии); б) до колен (гов.Башкирии); в) короткая (олон.); г) с собольим или куньим воротником (олон.). По соответствию какому-либо виду одежды: а) вид свадебной накидки (арх.); б) вид шубки (олон.); в) вид рваной одежды (волог.); г) вид легкой одежды (волог., гов. Башкирии).

Епанча в значении «войлок», «кошма» выступает в разновидностях: а) домашнее валяное сукно, войлок (тамб., курск., ульян., костр.); б) войлок, кошма треугольной формы (пенз.); в) полотнище войлока, используемое как одеяло, подстилка (ворон., ряз., пенз.).

Епанча как «крыша на четыре ската» распространена в вятских, московских, олонецких, свердловских и камчатских говорах.

Епанча во фразеологически связанном значении отмечена в вологодских, калужских и горьковских говорах.

Слово епанча в русских говорах имеет сравнительно немалую зону распространения: от Архангельска до Курска и Воронежа и от Калуги до Свердловска (Екатеринбурга), но отмечено не сплошным массивом, а отдельными островками. В основном оно употребляется в центральной части Европейской территории, где, кстати, более всего наблюдается значение «войлока», «кошмы». На севере Европейской части шире распространено слово епанча в значении «одежды», «накидки» (олон., арх., волог.). В олонецких говорах сконцентрирована совокупность большинства значений епанчи как разновидности одежды. Меньшая концентрация значений связана с тульскими и калужскими говорами.

С одной стороны, постепенно утрачивая активные позиции функционирования

80

в своих первоначальных значениях, с другой, - епанча успела дать жизнь ряду семантических дериватов, унаследовавших основной семный признак тюркского этимона - «покрывать», «служить покрытием». Епанча приобрела способность совершенно другого терминологического употребления, сохраняя лишь генетически отдаленную связь с первоисточником. Анализируемая лексема, подвергшись процессу детерминологизации, переключилась, таким образом, из одной "специальности" в другие. Так, словом епанча называют: 1) на плавильных заводах печной корпус, кожух, первые два ряда кирпичей, покрывающие своды плавильной печи [Яновский 1907: 279; Даль, 1: 520]; 2) кожисто-слизистая, иногда перепончатая, хрящеватая или мускульная оболочка, облегающая тело моллюсков и выделяющая углекислую известь на образование раковины [ВСТ: 589; СНТИС: 276]; 3) в русском зодчестве: четырехскатная шатровая царская или шпилем кровля [СНТ: 276; Яновский 1907: 279; Даль, 1: 520]; 4) вид растений - епанечные вишни: "этой породы вишни листьями своими обвешаны бывают словно епанчею..." [Бурнашев, 1: 290; Даль, 1: 520]. Итак, в результате перемещения смыслового акцента слово епанча получило распространение в металлургической, архитектурной и биологической терминологиях.

В пору активного бытования в речи слово епанча характеризовалось значительным кругом дериватов: япанчица, епанечник, епанечный, епанечка, епанчишко, епанчовый, епанчище, епанечковый, епанчик, которые исчезли в основном раньше выхода из употребления самой производящей основы. Своеобразным исключением является форма субъективной оценки епанчишко, которая по-своему пережила свой источник, поскольку она совмещала называние реалии с ее оценочной характеристикой. Диалектное же слово епанча - «вид рваной одежды» - отразило реакцию на изменение функционирования самой реалии. Кстати, аналогичная семантическая эволюция наблюдается и в ряде других лексем: азям → «рваное, худое платье» (олон.); «широкая, не по росту сшитая одежда» (перм.); армяк → одежда дешевого вида» и «очень поношеная одежда» (смол.); зипун → «вид рваной одежды» (дон., олон., влад., волог.); бешмет → «плохое, драное пальто», «ветхая верхняя одежда мужчин» (пск.) и т.д. Все это свидетельствует о семантических сдвигах, продиктованных функционально-стилевыми изменениями заимствований.

В белорусской письменности апанча (епонча, епанча, опонча, опанча) в значении «широкий плащ без рукавов» отмечается с 1508 года [Булыко 1980: 113]. Современные лексикографические источники белорусского языка определяют лексему как «накидка, плащ» и причисляют к историзмам [Супрун, Журавский 1974: 124].

81

Широкое диалектное проявление анализируемого тюркизма отражает украинский язык, где лексема, выступая в следующих вариантах: опанча, опонча, опоньча, опанче, панча, епанча, обнаруживает определенную специализацию обозначения. Так, в полтавских говорах опанча известна как «название старинной одежды» и «материи» [Ващенко 1960: 68]; на Черниговщине панча - «старинная длинная и широкая накидка» [Лысенко 1974: 151]; на Черкащине опонча - «верхняя мужская одежда»; в Хмельницкой области слово опанча отмечается как «длинная одежда, несколько раз подпоясанная»; в бывшей Херсонской губернии опанча, епанча - это «широкий, длинный плащ без рукавов» [Миронова 1978: 6]; в галицких говорах опоньча означает «верхний кафтан» [Пискунов 1882: 169]. В речи батюков опанча, опанче фиксируется как «верхняя серая одежда» [Верхратский 1912: 281]. В бойковских говорах опанча, опонча совмещает ряд соответствий: «длинный армяк из грубого сукна», «верхняя мужская одежда, которую носила шляхта», «плащ из серого сукна сзади со сборками и "клобуком" (пелериной), который носили зажиточные крестьяне»; «верхняя мужская одежда, вид армяка, ранее чумарки, в настоящее время куртки» [Миронова 1978: 57]. По материалам О.Макарушки, тюркизм означал «зимнее убранство» [Макарушка 1895: 8], а по данным Словаря украинского языка семидесятых годов, опанча - «шинель с рукавами и нахлобучкою, из фабричного сукна»; «казачья и пастушья войлочная короткая одежда или пошитая из меха жеребят» [Белецкий-Носенко 1966: 262]. Форма опанчина, по материалам украинского языка прошлого и начала нынешнего столетия, выступала в значении «плохая епанча» [Гринченко, 3: 55], в чем просматривается одинаковый семантический сдвиг с русской производящей основой, отражающий наличие общих межнациональных типов ассоциативных связей.

Лексема басма в русском и украинском литературных языках имеет общие значения: 1) Ист. тонкие листы металла (серебряные, медные, золотые) с вытисненным, вычеканенным рельефным рисунком, применявшиеся для различных украшений; 2) металлическая пластинка (или печать) с изображением хана, игравшая роль верительной грамоты в XIII-XV ст. и 3) род краски для волос (бáсма//басмá). В последнем из значений употребляется и белорусская басма. В буковинских говорах украинского языка известны еще четыре значения: 1) украшение парубка, черный шелковый платок, вышитый бисером; 2) шелковый платок на шею, кашне; 3) галстук; 4) черный шелковый платок (вообще). Кстати, последнее значение отмечается и в румынском языке, в котором слово имеет еще такие значения: «ситец», «шаль поверх головного убора крестьянок», «батистовый носовой платок» и типографский

82

термин. В трех омонимичных устарелых значениях выступает слово басма в сербохорватском языке: «магическое слово», «заклинание», «набивной холст» и «пороховница», «пороховой рог». В польском языке оно известно лишь как «краска для волос». В болгарском языке басма встречается в значении «ситец», а в сочетании басма - тютюн обозначает «высший сорт табака». Употребительны также производные басмен «ситцевый» и басмаджия «мастер, ткущий ситец» и «торговец ситцами». Значения «ситца» и «набивного холста» в болгарском, сербохорватском и румынском языках, а также «платка», «кашне» и «галстука» - в буковинских говорах украинского языка следует рассматривать как результат проникновения турецкого басма «набивной ситец», «миткаль» в зону балкано-карпатского ареала. Другие же значения лексемы, имеющие место в русском, украинском, белорусском и польском языках, связаны со старотатарским басма.

Лексема султан в одинаковых значениях: 1) титул монархов, 2) украшение в виде стоячего пучка перьев или конских волос на головных уборах и 3) соцветие многих злаков, метелка из колосков - известна русскому, украинскому и польскому языкам. В белорусском, сербскохорватском, болгарском и чешском языках тюркизм употребляется как «титул» и «украшение». Частные отклонения в семантике слова между украинским и русским языками проявляется в следующем: в значении украшения укр. султан в отличие от русского употребляется не только по отношению к воинскому головному убору и украшению на голове лошади, но и как «украшение женского капюшона», но, с другой стороны, на русской почве образовано переносное значение - «расширяющаяся кверху струя», «столб чего-нибудь (пара, дыма и т.п.)». Так, в произведении современного писателя Бориса Зубавина употреблен тюркизм в значении «столб снега» (см. пример на стр 106). Анализируемая лексема в русском языке используется также в физической терминологии: "При включении тока высокого напряжения на перьях птицы возникает статический электрический заряд, вследствие чего перья птицы топорщатся и расходятся (как расходятся кисти бумажного султана, соединенного с электростатической машиной)" [Тульчинский 1965: 197].

Для русского языка сравнительно с украинским более показателен тюркизм в качестве названия трав: Ботанический словарь А.Анненкова приводит примеры в форме султан и особенно султанчик(и) в различной сочетаемости (красные, муровой, синие, полевой), связывая с бывшими Уфимской, Ярославской, Костромской и Петербургской губерниями [Анненков 1878: 25 и др.].

Сходство и различие общевосточнославянских тюркизмов проявляется, как видно, прежде всего в их функционально-стилистическом статусе.

83

К отмеченному выше добавим. Если тюркизмы алам, шишак, султан во всех восточнославянских языках относятся к числу историзмов, то такая устаревшая для русского языка лексема, как капшук, в украинском и белорусском языках входят в основной словарный состав. Тюркизм калита лишь в украинском языке нормативен, в русском и белорусском языках относится к устаревшим. В русском языке слово капшук можно встретить лишь в диалектном употреблении; причем капшук имеет довольно широкий ареал, правда, в основном очерченный говорами западных, центральных и северных областей (смол., брян., прибалт., новг., пск., архан., мурман., тверск., курс., орлов., моcк., дон.). Поэтому не вполне убедительно мнение И.С.Козырева, считающего, что лексема капшук "в русских говорах имеет локализацию, типичную для областных белорусизмов" [Козырев 1969: 29], хотя, конечно, для русских говоров, пограничных с белорусскими, влияние последних возможно. Наличие слова капшук в русских говорах Хакассии, очевидно, следует признать лексической особенностью, привнесенной пришельцами в местную речь.

Следует отметить, что в последнее время заметно повысился интерес к изучению семантических процессов слов в сравнительном плане на материале родственных (славянской, германской,романской групп) языков [Толстой 1969; Трубачев 1966; Ходова 1960; Ховалкина 1979; Наделяева 1976; Будагов 1968], ставится вопрос о необходимости выявления типов лексических и семантических соответствий. А.Е.Супрун, используя разработанную им методику сопоставительно-типологического анализа лексики, на примере русского и белорусского языков, представил "некоторые начальные этапы в сопоставлении отдельных слов" по семантическим схождениям и расхождениям при формальном соответствии лексем и формальных различиях при семантическом тождестве [Супрун 1975: 163-170].

С точки зрения типологической дифференциации анализируемых заимствований в восточнославянских языках выявляются определенные формально-семантические разновидности, отражающие системные своеобразия языков.

Большинство тюркизмов формально соотносятся в восточнославянских языках, однако не всегда имеют одинаковую семантическую соотнесенность. Содержательный объем лексемы в одном языке редко покрывается содержательным объемом внешне сходной, коррелирующейся пары. Так, среди межъязыковых заимствований при совпадении лексем выделяются следующие типы семантических взаимоотношений: 1) обще-сходная соотнесенность (сарафан, штаны, тесьма и др.), 2) частичная соотнесенность (колпак, бугай, басма и др.), 3) исторически-условная

84

соотнесенность (армяк, кутас и др.), 4) нулевая соотнесенность (рус. диал. чулок - «конусообразная мотня, матица невода»; бел. полес. мисюрка -»жаворонок хохлатый» и др.).

Кроме отмеченного, среди исследуемых тюркизмов встречаются: 1) лексемы, не имеющие формально коррелирующихся пар (рус. терлик, азям, кульмяк, аракчин и др.) и 2) лексемы, выступающие в формальном или формально-семантически измененном варианте (белор. каблучка - «перстень»; рус. диал. каптурник - «растение семейства гвоздичных» или «заросли репейника, лопуха»; белор. каптурик - «женская шапочка»; укр. каптурка - «мужской головной убор», «шерстяной колпак в виде усеченного конуса» и т.д.).

Наблюдения показывают, что совпадают, как правило, формы, а семантическая соотнесенность или отсутствует, или слишком отдаленная, а поэтому условная, или проявляется лишь в частичном совпадении значений, что позволяет говорить о развитии межъязыковой омонимии: рус. каблуки - «каблуки» и бел. полес. каблуки - «приспособление для подноса сена скоту»; рус. колпачок - уменьш. к колпак - «вид головного убора» и белор. полес. ковпачок - «колпачок для изоляции матки на сотах» и т.д. Эти и подобные примеры отражают корреляцию их в разных языках со словами не одного и того же синонимического ряда, что определяет и различие системных лексических связей (см. об этом раздел шестой, § 3).

Сопоставительный анализ тюркизмов исследуемой тематической группы в восточнославянских языках позволяет установить наибольшую степень соответствия семантического содержания и общей предметной соотнесенности внутри общевосточнославянских тюркизмов, отражающих более древний пласт лексики, отличавшийся меньшей степенью специализации.

Общие для языков тюркские заимствования составили межъязыковой пласт лексики. Однако, попав хотя и в родственные,но неадекватные системы и подчинившись специфическим для каждого конкретного языка потребностям функционирования, они по мере приближения к современности стали все более разобщаться, утрачивая или, напротив, приобретая семантические показатели, продиктованные национальными ассоциативно-языковыми нормами.

Большинство тюркизмов, лексически совпадая в языках, различаются числом значений или степенью детализации одного из значений [Юналеева 1978: 433].

Совпадая по форме и основному значению - «вид головного убора» - тюркизм каптур(а) различается в восточнославянских языках как числом значений, так и детализацией основного значения. Так, в русском языке лексема известна в четырех значениях: «головной платок»

85

[КПОС], «рогатый женский головной убор» (новосиб.), «колпак, шапка» (калин.), «капюшон» (новорос.), «верхний выступ на фасаде печи» (новосиб., смол., урал. и гов. Литвы и Латвии), «чехол из холстины для защиты от комаров, надеваемый на голову и шею» (олон., архан., урал.), «кисет» (амур.). В украинском языке тюркизм фиксируется в четырех значениях при своеобразной специализации основного значения: «старинный головной убор замужней женщины» [Лысенко 1974: 91], женский головной убор с круглым дном из цветной материи, разновидность очипка», «капюшон у верхней одежды», «клобук, капюшон монашеский» [Гринченко, 2: 218]; «железное кольцо на конце ступицы колеса» [Лысенко 1974: 91]; «зазубцы», «часть печи над топкой» [Ващенко 1960]. В белорусском языке анализируемая лексема выступает в более десяти значениях, отличаясь детализацией основного значения и большим разнообразием переносных значений: «капюшон», клобук», «капор, чепец» [БРС: 378], «шапка», «чепчик у замужних женщин и грудных детей» [Горецкий 1919: 117], «шапка с ушами» [Носович 1870: 245], «женский головной убор», «детская шапочка» [СБГПЗБ, 2: 406-407]; «самая высокая передняя часть печи», «выступ в камине», «десятый сноп копны» [Шаталова 1975: 74]; «верхняя часть кухонной печи, переходящая в дымоход» [Каспярович 1927: 154]; «навес», «передняя часть печи, возвышающаяся над лежанкой» [ТСБМ], «вытяжное поле над горном» [НС: 222], «печурка», «верхняя часть камина», «приспособление для вентиляции» [СБГПЗБ, 2: 406-407]; «крышка» [Бялькевич 1975: 221]; «абажур» [Горецкий 1919: 117]; «щиток в санях» [Старычонок 1970: 245].

Анализируемый материал констатирует также отличия в степени частной конкретизации значений по соответствию видам одежды; наиболее высокие показатели демонстрируют русские тюркизмы. Так, русский кафтан насчитывает до десяти разновидностей по покрою (длинный, широкий, с борами, без воротника и т.д.) и столько же разновидностей по соответствию другим видам одежды (вид армяка, бешмета, кофты, пиджака, пальто, рясы и т.д.).

Неодинакова по языкам соотнесенность лексем и сем и с точки зрения принадлежности к различным стилевым уровням. В целом русским тюркизмам более свойственно развитие значений эмоционально-оценочной характеристики и смещение в разряд экспрессивно-окрашенной лексики (балахон, штаны, шаровары, башмак, бахилы и т.д.).

Наличие сходных тюркизмов в восточнославянских языках является показателем давних и широких тюрко-славянских контактов. Специфика количественного и качественного проявления в русском,

86

украинском и белорусском языках объясняется функционально-семантическим своеобразием их внутриязыкового развития, а также факторами экстралингвистического порядка.

87

Главная страница  К оглавлению  Назад  Вперед