Публикации филологического факультета КГУ

Электронная библиотека филологического факультета

Раздел третий. Вопросы изучения ареального функционирования тюркизмов

Обстоятельную, аргументированную фактами историю тюркского пласта русской лексики можно воссоздать, лишь располагая комплексными данными памятников письменности, лингвогеографии и этимологическими изысканиями, которые способны взаимно дополнять, уточнять, подтверждать и развивать те или иные аспекты исследования.

Данные памятников порой выступают единственным свидетелем тюркизмов в русском контексте. Например, башкадели «каждая из четырех жен султана», диздар «начальник охраны» [ССН]; культя -»название женского головного убора». Так, в Астраханских актах под 1654 г. зафиксировано: "...а с ним (татарином) принесли ...женскую татарскую культю, что жонки татарки носят на голове, покрыта черным киндяком..." [ААВИ XVII в. (КДРС)] или кашпол - «название женского головного убора»: "Взяли у жены ево, Елкины, с головы кашпол, на том кашполе денег старых было шесть рублев с полтиной" [ДДГ].

Большинство таких слов, оставаясь названием национальной реалии, так и не вышли за пределы памятников периода своего вхождения, однако интересно как свидетельство интенсивных языковых контактов.

47

Памятники русско-тюркского пограничья содержат важный материал и для характеристики тюркизмов, имеющих общенародное распространение. Так, в Писцовой книге г.Казани 1565-1568 гг. содержатся ранние фиксации слов атаман, чердак, чулан, шалаш и т.д.

Многие тюркизмы на русской почве прошли через варианты или до настоящего времени сохраняют параллелизм форм. Например, кафтан//кофтан//кавтан//ковтан; архалук//архалух//архалык//аркалык; шаровары//шальвары//шальвар; чамбары//чембары//чинвары; очкур// ошкур//ачкур//учкур//ичкир; шабур//шубур; чапан//чепан//чопан и др. Вариативность форм, отраженная памятниками письменности, в ряде случаев может способствовать прояснению языка-источника заимствования. Так, русское тюфяк известно в формах тушак и тюшак, последняя из них (тюшак) непосредственно восходит к татарской форме түшәк и таким образом определяет язык, из которого вошел тюркизм в русский язык.

При изучении тюркских заимствований нельзя ограничиваться лишь анализом фактов литературного языка, поскольку в силу определенных причин нормированная форма современного русского языка не отражает всего числа лексем тюркского происхождения.

Исследование материала русских народных говоров может существенно восполнить пробел в плане выявления общего числа тюркизмов в словарном составе русского языка, а также количественного соотношения по русским говорам.

В ряде случаев лишь говоры фиксируют употребление тех или иных тюркизмов. Например: каракулька «мужская каракулевая шапка» (волог., иркут.), читек «вышитые сапожки», деньга «украшение в виде монет» (гов. Татарстана); сыба «халат из домотканого холста», сабата//чабата «лапоть, лапти», сарыки «старинная обувь» (гов. Башкирии); жаулык «головной убор женщины-казашки», пайпаки «старинная обувь» (гов.Казахстана); куйлюк «рубашка», джидек «шаль», алка «металлическое украшение на голову», барык «женский головной убор», тильпак «шапка с меховой опушкой», папук «кисть», джияк «узорчатая обшивка ворота, рукавов» (гов.Узбекистана), кементай «верхняя одежда из войлока», кепичи «кожаные галоши, надеваемые на ичиги», тайтуяк «род лаптей», чапчак «женские украшения, нанизанные на нитку», чиптама «короткая женская безрукавка» (гов.Киргизии), чарша «головное покрывало», чурабка «чулок» (гов. Азербайджана) и нек. др.

Приведенные примеры представлены словами, отражающими национально-бытовой колорит и известные только на указанной территории; лишь отдельные тюркизмы выступают в нескольких интернациональных регионах (ср.сарыки//чарыки - гов. Башкирии, Азербайджана; сабата//чабата - гов. Башкирии, Татарстана и т.п.). В целом эти слова,

48

экзотического характера и ситуативного употребления, локально ограничены и хронологически связаны с позднейшим периодом, выступая одним из проявлений межнационального общения.

Привлечение диалектного материала дает возможность установить полисемантичность тюркизмов, выявить дополнительно множество значений, не известных литературному языку. Так, до шести значений имеет лексема фата (платок, флер, галстук, плащ на больную руку, шерстяная юбка, покрывало); до десяти значений - тюркизм шлык (шапка из бересты, детский головной убор, бабий платок, картуз, обшлага у рубахи, конец повязанного женщиной на голове платка, большая голова, шишка, верхний сноп); в более десяти значениях выступают лексемы карман (мешок, подвязываемый к одежде; сосуд из жести, мешочек на стене для украшения и хранения мелочей, центральная часть бредня и т.д.) и кушак (застежка у сарафана, материя для подпоясывания, шарф, манжета, кружево на манжете, рукава, вышивка, учужная забойка и т.д.); до пятнадцати значений отмечено у лексемы башмак (путы, которыми стягивают ноги лошади, капкан, футлярчик, накопытник, растение и т.д.); до двадцати значений известно в русских говорах у слова шапка (бутон, шляпка гриба, разновидность георгинов, название танца, гребешок у курицы, птичье гнездо и др.). Своеобразным рекордсменом по широте семантического наполнения выступает тюркизм колпак, насчитывающий свыше тридцати значений, подавляющая часть из которых - диалектного использования. Например: «платок, завязанный узлом назад», «чепчик для ребенка», «свадебный убор невесты», «большая чашка; «чарка», «цедилка», «крыша мельницы», «передняя стенка русской печи», «дымоход русской печи», «верхний сноп суслона», «флюгер», «несъедобный гриб» и т.д.

Учет диалектного материала позволяет реконструировать утраченные в современном русском литературном языке формы, значения и функции тюркизма, проследить место последних в различных русских говорах и на этом основании выяснить общее и особенное в отношении заимствования на разной территории.

Русские говоры выступают существенным подспорьем в восстановлении первоначальной формы тюркизма. Диалектные данные сохраняют и подтверждают давнее существование формы, закрепленное памятниками письменности. Так, лексема шапка исторически восходит к слову шапа и, вначале представляя собой форму уменьшительного значения, впоследствии подверглась процессу утраты этого значения, что явилось своеобразной закономерностью для ряда типа слов (например: крыша, покрышка или слов, где -к- не воспринимается в качестве формообразующего элемента уменьшительного значения: кепка, фуражка, мисюрка, атласка, бухарка, феска, чеплашка, ермолка).

49

Среди тюркизмов – названий головных уборов можно выделить еще случай аналогичного характера: тебетей (правда, имеющий локальное проявление - в русских говорах Киргизии) и тюбетейка.

Материалы картотеки словаря русского языка XI-XVII вв. ("…110 шапь муских..." 1626 г.) и смоленской письменности ("...шапа триповая..." 1771 г.), а также фармакологическое название шала мечья фиксируют в русском языке бытование шапа; в этой же форме отмечено слово в архангельских говорах (шапа -»шапка», Вельский район). Таким образом, говоры являются живым свидетелем былого употребления слова. В настоящее время форма шапа сохраняется в польском языке, что является убедительным подтверждением использования ее в славянских языках.

Аналогичное, правда, несколько иного плана проявление можно отметить у слова тесьма. Нa русской почве тюркизм прошел через варианты тасма//тясма//тесма//тесьма. Русские письменные памятники и словари разного периода фиксируют все указанные формы, отражающие различные хронологические срезы. Утверждение формы тесьма увязывается с общей последовательно проявляющейся для ряда тюркизмов передней огласовкой: алабуга → Елабуга, чапан → чепан, чардак → чердак, чапрак → чепрак и т.п. В русский язык исследуемое слово проникло в форме тасма, тясма, т.е. сохраняя форму тюркского этимона. В архангельских говорах фиксируются и тесьма и тасма, причем у формы тасма отмечено значение «род подпруги, за которую крепится повод одного оленя к другому». По всей вероятности, это пример сохранения формы этимона, отражения тюркской структуры в первоначальный период вхождения ее в русский язык. Подтверждением может служить и семантика: во многих тюркских языках тасма выступает в значении «ремешок», «ошейник», «тесьма ременная».

Данные региональных словарей, лексикографических исследований, а также сведения по русским говорам Татарстана и Башкирии в сравнении с материалами картотеки словаря русских народных говоров позволяют: во-первых, вычленить отсутствующие тюркизмы, например, атласка «женский головной убор», тегиляй «вид верхней одежды», катык «кислое молоко», кульмяк «платье из простого материала» и т.д.; во-вторых, выявить незафиксированные значения, например, в донских говорах очкур выступает в значении «петля», «затянутый веревкой конец сети»; в Новосибирской области слово чулок известно как «конусообразная мотня невода», «матица»; в русских говорах Татарстана употребляются: чугун в значении «вид посуды», султан - «богатый человек», деньги - «монеты как украшение» и т.д.; в-третьих, расширить ареал некоторых лексем тюркского происхождения или отдельных их значений. Так, слово очкур в значении «пояс, стягивающий штаны», кроме

50

отмеченных говоров, имеет место в смоленских, воронежских, курских, брянских, белгородских, донских, а также в русских говорах Киргизии, Башкирии и Татарстана, то есть относится к числу междиалектных тюркизмов.

Почти по каждому тюркизму можно дополнить значения, фиксируемые Словарем русских народных говоров и его картотекой (башлык, башмак, каптун, колпак, зипун, чекмень, тулуп, кушак и др.). Ареал распространение анализируемых лексем расширяется не только за счет выявленных новых значений, но и в связи с уточнением географии уже известных значений.

Составление Лексического атласа русских народных говоров, являющееся актуальной задачей современной русской диалектологии, предполагает лингвогеографическое исследование лексики во всем ее многообразии, с учетом и заимствований.

Во введении Проспекта этого атласа приведено справедливое пожелание И.А.Попова "ввести в практику... обработки составление карт распространения в говорах заимствований разных видов (прибалтийско-финских, тюркских и т.п.) не в единичном виде, а значительными группами слов; интересно было бы указывать направление распространения того или иного диалектного слова, для чего тоже полезно изображение на карте..." [Попов 1974: 10].

В лингвогеографическом аспекте тюркизмы до настоящего времени не получили специального исследования, хотя имеется немало работ, освещающих слова тюркского происхождения в составе говоров русского и других восточнославянских языков [Асланов 1963, 1967, 1968; Ольгович 1963, 1964; Моисеев 1965; Палагина 1966; Романова 1966; Селимов 1966, 1974; Кубанова 1967, 1968, 1969; Здобнова 1970, 1972; Скибина 1971; Спирина 1971; Аюпова 1971, 1973, 1975; Шеломенцева 1971; Сергеев 1972, 1974; Кушлина 1968, 1974; Блинова 1975; Добродомов 1977; Федоровская 1975; Мораховская 1982; Поповский 1982].

А между тем лингвогеографический анализ, например, тюркских по происхождению слов с последующим картографированием позволяет проследить степень распространения и характер функционирования тюркизмов и их значений в лексико-семантической системе русского языка, выяснить схождения и расхождения по говорам, уточнить характер контактирования русского и тюркоязычных народов.

География языка давно привлекала внимание исследователей. Так, еще в середине прошлого столетия И.И.Срезневский писал: "Во всяком крае есть свой язык, свое наречие, свой говор. Исследовать, каким именно языком, наречием или говором говорит народ в том

51

или ином крае и каково именно было влияние местных обстоятельств на состояние языка в разных краях, - вот задача географии языка. Эта география ботаническая, зоологическая, патологическая, архитектурная, религиозная и т.д." [Срезневский 1851: 3-4]. Важность учета данных географии для лингвистических исследований отмечал в свое время И.А.Бодуэн де Куртенэ: "В языкознании еще, может быть, более, чем в истории, следует строго держаться требований географии и хронологии" [Бодуэн де Куртенэ 1963: 349].

В настоящее время лингвогеографическое исследование в связи с работами по составлению диалектных атласов многих языков страны становится одним "из важнейших аспектов изучения национальных языков, без которых невозможно ни воссоздание полной картины истории языка во всем многообразии его территориального варьирования, ни разрешение многих вопросов, связанных с изучением структуры, закономерностей и потенций развития национальных языков" [Бромлей 1974: 95].

Объектом лингвистического картографирования могут быть различные ярусы языковых союзов, отдельных языков и диалектов. Но не менее важным является, на наш взгляд, лингвогеографическое исследование определенной лексико-тематической группы.

В.А.Никонов, отмечая сложную и многоступенчатую связь языка и пространства, считает, что "географическое пространство отражается в языке не непосредственно, а всегда лишь через историю общества" [Никонов 1964: 28]. Иначе говоря, географическое пространство языковых фактов, в данном случае тюркизмов, опосредованно отражает историю общества, взаимодействие народов, результат давних и поздних контактов. Поэтому если учет диалектного материала позволяет реконструировать порой утраченные в современном русском литературном языке значения и функции тюркизма, то картографирование имеющегося материала дает возможность представить лексемы и их семантику в обозримой форме их пространственного распространения.

По справедливому замечанию В.А.Никонова, "карта - не иллюстрация, а метод исследования, даже больше - предмет исследования. Не явление, взятое вне пространства, а именно распространение его (с разной силой) ставит проблемы, без решения которых само явление не может быть полностью понято" [Никонов 1974: 289].

"Совмещение ареала слова с регионом определенной этнической группы в прошлом или настоящем - один из важнейших приемов выявления источника заимствованных слов", - пишет О.И.Блинова [Блинова 1975: 208]. Ареальное соответствие и несоответствие тюркской и русской форм или их значений может выступать определенным аргументом при установлении языка - источника анализируемого тюркизма.

52

В тюркских языках лексема qalpaq известна в следующих значениях: «шапка», «шляпа», «крышка», «подать», «дань» [Радлов, 2, ч.1: 269; Будагов, 2: 21]. В русском языке тюркизм выступает в более тридцати значений, которые группируются по частным семным объединениям: вид головного убора (тип зимней шапки, свадебный убор невесты и т.п.); мера вместимости (чайная чашка, сосуд для молока и т.п.); крыша, покрытие (тип крыши, верхняя часть печи и т.п.).

Тюркское происхождение первого семного объединения у лексемы не вызывает сомнения. Особо следует остановиться на третьем. Набор значений гнезда «крышка», «покрытие» мог быть результатом перенесения на русскую почву значения тюркского этимона. Но неустойчивость данного предположения создается ареальным несоответствием указанного значения в тюркских языках и говорах русского языка: большинство отмеченных сем этого гнезда фиксируется в псковских, архангельских и ярославских говорах и лишь два из них - в Омской области и на Урале. А между тем В.В.Радлов qalpaq «крышка» дает с пометой Kas., Kir. [Радлов, 2, ч.1: 269]. В русских говорах на территории Татарстана [КСТРГТ] и Киргизии [Шеломенцева 1971: 67] это значение не встречается. Поэтому более убедительным воспринимается развитие рассматриваемого значения на русской почве.

Лексема колпак, войдя в русский язык в значении «головной убор» и быстро освоившись в лексико-семантической системе заимствующего языка, довольно рано подверглась процессу детерминологизации, результатом чего явилось смещение смыслового акцента расширительного характера. Основной дифференцирующий признак семантической структуры лексемы - «то, что, покрывая, завершает верх», «покрытие» («крышка») - был перенесен на другие предметы, имеющие ассоциативное сходство. Тем более это входит в общую для языков лексико-семантическую закономерность. Так, в украинском языке: ковпак «колпак»→»крышка для стоячего улья» (буков. гов.), в немецком языке: die Карpе «шапка», «колпак» → «чехол», «крышка»; в английском языке: hood «капюшон», «колпак» → «крышка», «чехол».

Напротив, в случае со словом чембары//чамбары ареальное соответствие тюркской и русской форм помогает локализовать язык-источник тюркизма.

Чембары, чамбары М.Фасмер объясняет как "заимств. из тюркск. диал.формы, родственной тур. šalvar" и со ссылкой на В.Радлова приводит для сравнения ряд форм: тат. čambar, čуmbar, леб. čanbar, куманд. čynbar, тел. šanpar.

Русские чамбары, чембары регистрируются преимущественно в сибирских и приуральских говорах. И это не случайно. Именно в речи сибирских татар отмечается форма, полностью совпадающая с воспринятой

53

русскими. Поэтому для этимологизации данной лексемы нет необходимости подключать материал близких и сходнях форм, когда источник определяется ареальным соответствием тюркской и русской форм. Отсутствие фиксации анализируемого слова какими-либо письменными источниками, островной характер употребления свидетельствует о том, что данный тюркизм относится к числу региональных заимствований, т.е. из сибирского региона тюркских языков.

Форма же шальвары, напротив, книжного характера и более всего отражает дальний персидский прототип šalvar через турецкое посредство и хронологически связывается с послевоенными событиями 1826 года, т.е. первой четвертью XIX века.

Форма шаровары была заимствована, очевидно, не раньше XVI в. [Черных 1956: 77-78]. На поздний факт усвоения русским языком указывает то, что еще в XVII в. она была малоупотребительна: "при переводе польского слова szarowary переводчики, хотя и пользовались им, но считали необходимым комментировать его - "шаровары, сиречь портки" [Козырев 1974: 20]. Н.М.Шанский справедливо полагает, что лексема первоначально была усвоена украинским и польским языками, а затем из украинского перешла в русский язык [КЭСРЯ: 501].

Расположение семных проявлений той или иной лексемы на карте создает наглядность в размещении общих и специфических значений, визуально представить интенсивность их ареального употребления и концентрации.

Исследование тюркизмов в лингвогеографическом плане позволяет отметить территориальную дифференциацию по количественному и качественному составу как самих тюркизмов, так и их значений. По степени концентрации вырисовываются различные зоны распространения анализируемых лексем и особенно их сем, которые условно нами названы: сильная (интенсивного распространения), средняя и слабая. Первая охватывает территорию, где представлено максимальное количество тюркских по происхождению слов, вторая - районы, фиксирующие большую часть известных тюркизмов, третья - отдельные лексемы. Так, по нашим предварительным данным, к сильной зоне интенсивного распространения лексем тюркского происхождения можно отнести центральные районы страны, частично Поволжья, псковские и архангельские говоры; к средней зоне - юг страны, районы Урала, частично Сибири. Средней Азии и Кавказа, к слабой зоне - западные и северные районы страны.

Данные русских говоров на разных территориях: с исконно русским населением и окружением соседствующих с тюркскими народами, а также на территории, где тюркское население является

54

автохтонным, - неодинаковы. Сравнительный анализ этого материала позволяет выявить общее и специфическое в количественном и качественном отношениях тюркизмов. Последнее в свою очередь проливает свет на особенности освоения заимствований в том или ином регионе страны, обусловленные временем вхождения их, а также характером контактирования русского и тюркоязычного народов.

Концентрация исследуемых тюркизмов и их значений преимущественно в центре Европейской части страны территориально в основном совпадает с Владимиро-Суздальским княжеством, исторически оправдана и объясняется местом сосредоточения многочисленных военных столкновений сначала с кыпчакскими, а затем с татаро-монгольскими племенами, а также длительным вассальным положением средневековой Руси. Наличие многих тюркизмов в псковских и архангельских говорах можно объяснить, очевидно, следующим. Новгородская земля, куда входили Псков и Архангельск, не подвергалась нашествию, но имела тесные и постоянные торговые связи с Волжской Булгарией, поэтому была реальная возможность общения, контакта и, следовательно, заимствования. Территориальная и административная обособленность Новгородского княжества способствовали тому, что эти говоры страны сохранили некоторые старые значения и породили новые значения, которые не фиксируются в других прилегающих и отдаленных местах. Как замечает Г.А.Хабургаев, "длительное политическое и экономическое обособление Новгорода поддерживало, таким образом, наметившееся еще в позднедревнерусский период диалектное обособление населения Северо-Запада от населения Ростово-Суздальской земли" [Хабургаев 1980: 161]. Последнее находит проявление в несовпадении фонологических систем древних новгородского и ростово-суздальского диалектов, отмеченное в исследованиях К.В.Горшковой [Горшкова 1968: 176-178; 1972: 136-138].

То, что в русских говорах Татарстана, Башкирии, Казахстана, Киргизии и других территорий, где русские живут в непосредственном соседстве с тюркоязычным населением, отмечается сравнительно умеренное число тюркизмов и, что особенно любопытно, относительно слабая разветвленность их семантики, нам думается, объясняется исторически. Указанные районы страны - места относительно позднего заселения русскими. Коренное население не имело административной власти, в хозяйственно-культурном отношении было на менее высокой ступени развития, поэтому говорить о влиянии интенсивном и более коренном с их стороны на жизнь пришлых нельзя. Но в то же время необходимость выгодного землеустройства вынуждала делать речь более доступной и понятной для собеседника, что приводило к использованию слов языка аборигенов. Таким образом, заимствования были

55

вызваны самой потребностью жизни, как и сам язык возник "из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми" [Маркс, Энгельс, 3: 2].

Наблюдения над материалом русских говоров указанных регионов страны, непосредственно контактирующих с тюркоязычными народами приводит к выводу о том, что основная часть тюркизмов исторически общенародного характера, специфику составляют преимущественно этнографизмы, экзотизмы и окказионализмы. Отмеченное позволяет связывать вхождение большинства тюркизмов с периодом взаимодействия с тюркоязычными племенами Хазарского каганата, Половецкой земли и Волжской Булгарии. Особенно тесными, основанными не только на военных столкновениях, были взаимоотношения русских с предками казанских татар. Так, А.Х.Халиков отмечает: "...в 1006 г. между Русью и Булгарией был заключен торговый договор... Торговля была взаимной, о чем свидетельствуют многочисленные находки древнерусских изделий в булгарских городах... С возникновением в конце XI в. Владимиро-Суздальской Руси основные связи Булгарии с русскими землями шли через это княжество. Известны попытки установления родственных отношений - князь Андрей Боголюбский был женат на булгарской царевне. Некоторые историки считают, что князья Владимиро-Суздальской Руси приглашали булгарских мастеров, а также привозили белый камень из Булгарии для строительства храмов во Владимире и Юрьеве-Польском" [Ист. ТАССР: 51].

В целом тюркизмы имеют широкую географию распространения, однако неодинаковую приуроченность и протяженность. В известном смысле можно говорить об ареальных универсалиях и ареальных уникалиях в системе русской лексики. Причем диалектные универсалии и уникалии проявляются как на уровне словоформ в целом, так и на уровне отдельных их значений. Так, даже те тюркизмы, границы которых практически не ограничены какой-либо территорией, различаются приуроченностью внутрисемных значений одной и той же лексемы. Например, сарафан, тулуп, штаны, карман, кайма, фата, башмак, башка, базар, тюфяк, чулан, сундук и т.п. как словоформы в прямом основном значении выступают в качестве универсалий, но в то же время каким-либо значением, т.е. как определенная, конкретная сема является диалектной уникалией. Примером могут служить: сарафан в значении «юбка» (Московская и Рязанская области), тулуп в значении «мешок из нерпичьих шкур для сети или невода» (Камчатка), штаны в значении «развилка дороги» (Новосибирская область), карман в значениях «сосуд из жести, куда собирают смолу» и «центральная часть бредня» (Псковская область), кайма в значении «узор» (Архангельская область), башмак в значении «ткань, используемая для заготовки обуви» (Орехово-Зуево), базар

56

в значении «старушечьи посиделки» и аргамак «о высоком, неуклюжем, неумелом человеке» (Башкирия) и др.

В процессе анализа обнаруживаются различные типы тюркизмов с точки зрения соотнесенности словарного состава современного русского литературного языка и различных его говоров: общенародные, междиалектные и локальнодиалектные, - что особенно отчетливо проясняется при картографировании. К общенародным относятся тюркизмы, употребляющиеся как в литературном языке, так и его говорах, например: сарафан, тулуп, балахон, штаны, шаровары, халат, башлык, фата, карман, тесьма, кайма, очаг, утюг, стакан, арбуз, лошадь, кулак, кирпич, чугун, чердак, сургуч, табун, таракан, войлок и многие другие. В диахроническом плане этот пласт был шире, включал и те слова, которые перешли со временем в разряд историзмов, архаизмов, т.е. устаревшей лексики (кафтан, кушак, епанча, аршин, бутурлык, колчан, мурза, зендень «ткань», тютюн «табак» и др.).

Общедиалектные и локальнодиалектные - тюркизмы только диалектного употребления. К общедиалектным, или точнее междиалектным, относятся тюркизмы, присущие всем или ряду диалектов, причем не только территориально граничащих, но и отдаленных друг от друга. Локальнодиалектные тюркизмы - это слова в основном однозначные и в лингвогеографическом отношении по преимуществу представляют собой ареальные единицы (точечные замкнутые ареалы узколокального распространения), свидетельствующие, видимо, об очагах вхождения тюркизма (ср. чембары//чамбары).

Это один план противопоставления - на уровне самих лексем. Другой - противоположение на уровне значений. Один и тот же тюркизм может быть общенародным, междиалектным и локальнодиалектным, в каждом случае выступая в различных значениях. Наиболее показательным в этом отношении примером выступает лексема колпак. Так, самое широкое распространение она получила в значении того или иного вида головного убора, а также в значении «крышка», «покрышка» к разным предметам (чаще в форме колпачок, ср.: колпачок ручки, колпачок аккумулятора и т.п.), которые в различной предметной специализации выступают как междиалектные значения. Такие же семы, как «сачок для ловли рыб» (пск.), «ядовитый гриб» (прибалт.), «трутень» (иртыш.) и т.д. имеют узколокальный, точечный ареал.

Совпадение сем в несвязанных между собой ареалах может свидетельствовать об общем некогда для всего сплошного территориального массива значении, а затем утраченного в ряде говоров, которые и составили зияние между сохраняющими эту особенность. Другой причиной может быть следующее: данный тюркизм или его значение перенесено русскими переселенцами в новый диалектный регион, значительно

57

отдаленный от прежних мест жительства, что создает зияние в промежуточных звеньях языкового ландшафта.

Разреженность пространственного размещения тюркизмов или их значений объясняется рядом причин: 1) недостаточностью материала, которым мы располагаем ввиду отсутствия такового к настоящему времени: не все русские говоры обследованы; 2) неполнотой сведений по фиксации тюркизмов и их значений, поскольку некоторые материалы представляют собой ответы на вопросы программы, не предусматривающей выход за пределы вопросника; 3) типом региональных словарей, которые в основном дифференциального характера и не включают тюркизмы и те из значений, которые не различаются с литературным. Эти причины определяют известную условность и предварительность наших наблюдений и выводов.

Составление карт, фиксирующих территориальное распространение тюркских по происхождению лексем и их значений в русских говорах, дает возможность определить в обобщенном виде ареальные особенности некоторых слов тематической группы названий одежды.

1. Среди русских названий одежды тюркского происхождения наибольшей протяженностью границ отмечены лексемы в значении собственно одежды, наименьшей - деталей одежды.

2. Наибольшей разветвленностью значений по предметной специализации отличаются названия собственно одежды. Среди названий головных уборов наблюдается большая степень развития переносных значений, отражающих основной мотивирующий признак - «верх», «верхушка» и т.п.

3. В прямых, основных значениях тюркизмы имеют, как правило, компактные ареалы, в переносных, ассоциативных - преимущественно локально-островные. Так, например, лексема колпак в значениях головного убора («чепчик для ребенка», «головной убор старика», «тип зимней шапки», «платок» и т.д.) характеризуется значительным территориальным распространением, а такие значения как «железное приспособление на столбе, к которому привязывали веревки для качелей» (пск.), «железный или медный куб на скипидарном заводе» (арх.) и некоторые другие выступают в профессионально-диалектной речи узколокального или точечного распространения.

4. Фиксация того или иного тюркизма или его значения в различных говорах, территориально разобщенных, свидетельствует не только о широте ареала распространения (это как бы синхронная география), но и о давности его функционирования в языке.

Главная страница  К оглавлению  Назад  Вперед